vladimirkrym wrote in uctopuockon_pyc

Categories:

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу.Том 1.Ч.2-1.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.  Том 1. 

II. Свет и тьма.

Языческие представления имеют свою историю; они создаются не вдруг, а постепенно – вместе с поступательным движением народной жизни, с медленным усвоением уму и памяти внешних явлений природы. Всякое развитие начинается ab ото; как из неприметного зародыша вырастает целый организм, так из едва уловимых зачатков мысли образуется мало-помалу разнообразная система народных верований. Первый шаг на этом пути должен был состоять в смутно зародившихся в человеке понятиях об отношении его к миру окружающему: он почувствовал, что есть что-то могучее, постоянно влияющее на его собственное существование.

Отделив себя от остального мира, человек увидел всю свою слабость и ничтожность пред тою неодолимою силою, которая заставляла его испытывать свет и мрак, жар и холод, наделяла его насущною пищею или карала голодом, посылала ему и беды и радости. Природа являлась то нежною матерью, готовою вскормить земных обитателей своею грудью, то злою мачехой, которая вместо хлеба подает твёрдый камень, и в обоих случаях всесильною властительницею, требующею полного и безотчетного подчинения.Поставленный в совершенную зависимость от внешних влияний, человек признал её за высочайшую волю, за нечто божественное, и повергся перед нею с смиренным младенческим благоговением. В таинственных знамениях природы, в её спокойно-торжественных и грозных проявлениях видел он одно великое чудо; слово “божество”,вылетевшее из его уст, обняло собою все богатство многоразличных естественных сил и образов. С дальнейшими приобретениями ума, какие необходимо условливались новостью ежедневно возникающих впечатлений и наклонностью человека наблюдать и анализировать, он более и более знакомился с разнообразием естественных явлений; фантазия вызывалась к работе, понятие о божестве дробилось, и это возрастающее многобожие указывало на большую или меньшую развитость племени в незапамятную эпоху первоначального язычества. Следить за таким процессом создания религиозных образов и связанных с ними поверий чрезвычайно трудно и почти невозможно. Мифология не знает хронологии; хотя несомненно – сказания о богах слагались постепенно и требовали немалого времени, но память о старине, доносимая нам в устных преданиях и символических обрядах, сливает все частности воедино и разом, в нелегко разрываемой связи, передаёт то, что должно было создаваться в течение многих и многих лет.

На раннем утре своего доисторического существования пранарод, от которого произошли индоевропейские племена, в том числе и славяне, был погружен в ту простую, непосредственную жизнь, какая установляется матерью-природою. Он любил природу и боялся её с детским простодушием и с напряженным вниманием следил за её знамениями, от которых зависели и которыми определялись его житейские нужды. В ней находил он живое существо, всегда готовое отозваться и на скорбь и на веселье. Сам не сознавая того, он был поэтом; жадно вглядывался в картины обновляющегося весною мира, с трепетом ожидал восхода солнца и долго засматривался на блестящие краски утренней и вечерней зари, на небо, покрытое грозовыми тучами, на старые девственные леса, на поля, красующиеся цветами и зеленью. Нам, по замечанию Макса Мюллера, кажутся детскими встречающиеся в Ведах выражения: “взойдет ли солнце? возвратится ли заря, наш давнишний благодетель? восторжествует ли божество света над темными силами ночи?”И когда, наконец, восходило солнце, изумленный зритель задавал себе вопросы: “каким образом, едва родившись, оно является столь могучим, что, подобно Геркулесу, еще в колыбели одерживает победу над чудовищами ночи? как идет оно по небу? отчего нет пыли на его дороге? отчего не скатится вниз с своего небесного пути?” Но все эти вопросы понятны и трогательны по своей искренности в устах народа, ещё незнакомого с мировыми законами. Длинный ряд последовательной смены дня и ночи должен был успокоить взволнованное чувство, и взоры человека привыкли встречать восход солнца поутру и провожать его закат вечером. Но зато редко повторяющиеся затмения долгие годы, даже до позднейшего времени, пробуждали в народах смутное чувство ужаса и сомнений: может быть, благотворное светило дня погибнет навеки и никогда более не озарит своим светом земли и неба.

Первые наблюдения человека, первые опыты ума принадлежали миру физическому, к которому потому тяготели и его религиозные верования и его начальные познания; и те и другие составляли одно целое и были проникнуты одним пластическим духом поэзии, или прямее: религия была поэзией и заключала в себе всю мудрость, всю массу сведений и первобытного человека о природе. Оттого в наивных представлениях старины и в сказаниях, возникших из мифических основ, так много изящного, обаятельного для художника. Такое отношение к природе, как к существу живому, нисколько не зависело от произвола и прихоти ума.

Всякое явление, созерцаемое в природе, делалось понятным и доступным человеку только чрез сближение с своими собственными ощущениями и действиями, и как эти последние были выражением его воли, то отсюда он естественно должен был заключить о бытии другой воли (подобной – человеческой), кроющейся в силах природы. Иной образ мышления, который мог бы указать ему в природе те бездушные стихии, какие мы видим в ней, был невозможен; ибо требует для себя уже готового отвлеченного языка, который бы не властвовал над фантазией, а был бы покорным орудием в устах человека. Но такой язык, как известно, создается медленными усилиями развития, цивилизации; в ту же отдаленную эпоху всякое слово отличалось материальным, живописующим характером.

Мы и доселе выражаемся: солнце восходит или садится, буря воет, ветер свистит, гром ударяет, пустыня молчит (сравни немецкие обороты: der Wind rast или tobt, das Meer zürnt, das Feld schweigt und ruht и проч.); доселе говорим о силах природы, как о чем-то свободно действующем, и только благодаря современным научным сведениям не придаем этим старинным, освященным привычкою выражениям – буквального смысла. Мы низвели эти и тысячи других метафорических речений, ежедневно повторяющихся в живой речи, до значения простых формул, обязанных указывать на то или другое явление неодушевленной природы, и, произнося их, никому и в голову не приходит, чтоб солнце обладало ногами для ходьбы, чтоб оно восседало на престоле, чтобы ветер производил свист губами, гром бросал молнии рукою, а море действительно могло чувствовать гнев, и так далее. Не таково было положение наших доисторических предков; на сущность их мысли язык оказывал чарующее влияние; для них достаточно было, следуя замеченному сходству явлений, сказать: “буря воет”, “солнце восходит”, как тотчас же возникали в мыслях и те орудия, при посредстве которых совершаются подобные действия человеком и другими животными.

Следовательно, при самом начале творческого создания языка силам природы уже придавался личный характер. Такой способ выражения мы называем поэтическим и в метафорах его видим преувеличение; но для тех, которые создавали язык, ничего не могло быть проще и естественнее. Чтобы лишить природу её живого, одушевленного характера, чтобы в быстро несущихся облаках видеть одни туманные испарения, а в разящей молнии – электрические искры, нужно насилие ума над самим собою, необходима привычка к рефлексии, а следовательно, до известной степени искусственное образование. Потому-то и дитя и простолюдин не способны к отвлеченному созерцанию, мыслят и выражаются в наглядных пластических образах. Ушибется ли ребёнок о какую-нибудь вещь, в уме его тотчас же возникает убеждение, что она нанесла ему удар, и он готов отплатить ей тем же; катящийся с пригорка камень кажется ему убегающим, журчание ручья, шелест листьев, плеск волны – их говором.

Первобытный человек, по отношению к окружающему его миру, был также дитя и испытывал те же психические обольщения. Прибавим к этому, что в древнейших языках каждое из имён существительных имеет окончание, обозначающее мужской или женский род, имена среднего рода позднейшего образования и отличаются от мужских и женских форм большею частию только в именительном падеже, а это должно было породить в уме соответственную идею о поле, так что названия, придаваемые различным явлениям природы, получали не только личный, но и половой тип. Последствием было то, что пока в языке продолжался процесс творчества, до тех пор невозможно было говорить об утре или вечере, весне или зиме и других подобных явлениях, не соединяя с этими понятиями представления о чем-то личном, живом и деятельном. (1 М. Мюллер, 48, 51)

Итак, и язык, и тесно связанный с ним образ мышления, и самая свежесть первоначальных впечатлений необходимо влекли мысль человека к олицетворениям, играющим такую значительную роль в образовании мифов. Человек невольно переносил на божественные стихии формы своего собственного тела или знакомых ему животных, разумеется, формы более совершенные, идеальные, соответственно действительному могуществу стихий. Понятно, что в воззрениях древнейшего народа не могло быть и не было строгого различия между побуждениями и свойствами человеческими и приписанными остальной природе; в его мифах и сказаниях вся природа является исполненною разумной жизни, наделенною высшими духовными дарами: умом, чувством и словом; к ней обращается он и с своими радостями, и с своим горем и страданиями и всегда находит сочувственный отзыв.

По нашим народным преданиям, сохранившимся доныне и тождественным с преданиями всех других племён, звери, птицы и растения некогда разговаривали, как люди; поселяне верят, что накануне нового года домашний скот получает способность разговаривать между собою по-человечески, что пчелы во всякое время могут разговаривать с маткою и друг с другом, что дятел стучит в дерево с отчаяния, и т. д. В песнях и сказках цветы, деревья, насекомые, птицы, звери и разные неодушевленные предметы ведут между собою разговоры, предлагают человеку вопросы и дают ему ответы. В шепоте древесных листьев, свисте ветра, плеске волн, шуме водопада, треске распадающихся скал, жужжании насекомых, крике и пении птиц, реве и мычании животных – в каждом звуке, раздающемся в природе, поселяне думают слышать таинственный разговор, выражения страданий или угроз, смысл которых доступен только чародейному знанию вещих людей. (2 Москв. 1846, XI-XII, 153; Костомар. С. М., 60)

Противоположность света и тьмы, тепла и холода, весенней жизни и зимнего омертвения – вот что особенно должно было поразить наблюдающий ум человека. Чудная, роскошная жизнь природы, громко звучащая в миллионах разнообразных голосов и стремительно развивающаяся в бесчисленных формах, обусловливается силою света и тепла; без неё всё замирает. Подобно другим народам, наши праотцы боготворили небо,полагая там её вечное царство; ибо с неба падают солнечные лучи, оттуда блистают и луна и звезды и проливается плодотворящий дождь. В большей части языков слова, означающие небо, в то же время служат и названиями бога.  (3 Греч. θεòς = санскр. Dyâus, финск. Jumala, китаиск. tien,тюркск. tcngri, мордовск. skei, остяцкое es, самоедск. num. – У. 3. А. Н. 1852, IV, 498 – 9, 500 – 6; еврейск. Цебаот или по чтению LXXСаваоф. – Сбоев., 102.

В наших заговорах слышатся такие молитвенные обращения: “ты, Небо, слышишь! ты, Небо, видишь!” Во всех религиях небо – жилище божества, его седалище, престол, а земля – подножие. Галицкая пословица говорит: “знает (или: бачить) Бог с неба, що кому треба”; а русские поговорки утверждают, что “до Бога высоко” и “который Бог замочит (дождем), тот и высушит (солнцем)”; в народной песне встречаем следующее выражение: “а ему як богови, що живе высоко на небе!»  Сербы и чехи говорят: кто плюнет на небо, тому плевотина на лицо упадет. (4 Номис., 2; Бодянск. О народи, поэз. слав. племен, 129. – Архив, ист.-юрид. свед., II, стат. Буслаева, 33)

Народная фантазия, создавшая для разнообразных явлений, связанных с небом, различные поэтические олицетворения, представляла их и в едином, нераздельном образе. Варуна, божество неба, по индийским преданиям, устрояет свет и времена, выводит в путь солнце и звезды; солнце – его глаз, а ветер, колеблющий воздух, – его дыхание. По литовскому преданию, божество это олицетворялось в женском образе королевы Каралуни. Каралуни – богиня света, юная, прекрасная дева; голову её венчает солнце; она носит плащ, усеянный звездами и застегнутый на правом плече месяцем; утренняя заря – её улыбка, дождь – её слезы, падающие на землю алмазами. (5 Черты литов. нар., 88; Москв. 1846, XI – XII, 251.)

По указаниям, сохраненным для нас в высшей степени любопытным стихом о “голубиной книге”, такое воззрение, общее всем индоевропейским народам, не чуждо и славянам: «солнце красное, — читаем в этом стихе — от лица божьего, млад светел месяц от грудей божиих, звезды частые от риз божиих, зори белые от очей господних, ночи темные от опашня Всевышнего, ветры буйные от его дыхания, громы от его глаголов, дробен дождик и росы от его слёз». (6 Вариант; месяц от белой груди или от затылка, зори от риз, ночи темные от волос, ветры от уст божиих.) По другим свидетельствам, светила суть очи небесного божества, молнии – его огненные стрелы, оружие, которым оно разит демонов, облака и тучи – его кудри или облекающая его одежда. Народ до сих пор повторяет, что “небо – нетленная риза господня». У вотяков солнце – престол божий, небо – одежда. Сравни санскрит: амбара – облаченье, платье и небо: амбаранта – небосклон и края одежды; Абра — Abhra — облако (7 Калеки Пер., II, 355 – 6; Совр. 1836, II, 182:  – Мат. сравн. слов., II, 285)

Представляя ночное небо, усыпанное блестящими звездами, божьею ризою, месяцу в этом поэтическом изображении фантазия придала значение запонки, которою пристегивается небесная мантия на груди высочайшего владыки. Отсюда, когда возник вопрос о происхождении мира, стали верить, что небо с яркими звездами создано из божественной ризы, а месяц от грудей господних: предание глубокой древности, ибо еще у индийцев известен миф о создании месяца из грудей Брамы.  (8 Mytholog. Forsch. und Sammlung. Менцеля, 1832,5 – 6)

Литовское сказание о Каралуни, изображая небо – девою, очевидно, сливает все его атрибуты с прекрасным образом богини Зори и Лета; собственно же, по общеарийскому представлению, небо олицетворялось в мужском поле. Его очевидное для всех влияние на земные роды (урожаи) невольно возбуждало в уме мысль о супружеском союзе отца Неба с матерью Землею: pitâ Dyaus и mâtâ Prithivi.

Небо действует, как мужская плодотворящая сила, проливая на землю свои согревающие лучи и напояющий дождь, издревле уподобляемый плотскому семени; а земля принимает весеннюю теплоту и дождевую влагу в своё лоно и только тогда чреватеет и даёт плод. Согласно с этим, небо обозначалось словами мужеского, а земля – женского рода: ουρανός θ γη, Ζευς (Θεòς, Dyâus), Юпитер (“sub Jove” – под небом) и terra, der Himmel и die Erde; слова среднего рода, образовались позднее. Наше небо, от санскрита: Набас — Nabhas — небеса, небо, родственное с латин. nubes – облака.

У славян отец Небо получил имя Сварог: он верховный владыка вселенной, родоначальник прочих светлых богов, прабог.

Имя Сварог созвучно с санскритским словом:  Свар, сувар — Svar, Suar, sva(h)r — сверкать, сиять, небесное сияние происходит от корня -су — su — рождать, творить. (родственные слова в др. рус.яз.: солнце — Сварог, Сварожич).
Сварга — Svarga — небо, рай. (родственные слова и понятия в др. рус.яз.: Небесный Бог, Дед Богов Сварог — бог неба и его сын Сварожич – бог огня и молний) ожидают людей в небесном Раю или Сварге.
Сварог — Svarоg — старший Бог Рода Божьего, то есть бог всех богов — и небесных, и подземных (из пекла).

Подмечая различные проявления элемента тепла и света, анализируя их, ум человеческий должен был раздробить блестящее, светлое небо и присущие ему атрибуты на отдельные божественные силы. Такое деление, вносимое познающею способностью, не противоречило поэтическому чувству, которое стремится облекать всё в живые образы. Дело ума поэтически выразилось в естественной форме рождения новых богов от Сварога. В Ипатьевской летописи находим вставку из греческой хроники Малалы, где Гелиос переводится Дажьбогом:“и после (после Сварога) царствовал сын его именем Солнце, его же наричють Дажьбог… Солнце-царь, сын Сварогов, еже есть Дажьбог, бе бо мужь силен».  Старинный переводчик хроники Малалы поясняет имя Гефеста («Ηφαισος) – Сварогом, а Гелиоса («Ηλιος) – Δажьбогом; самый перевод относят к Х веку, когда языческие верования были ещё живы и свежи в славянском населении.  (9 Летоп. Переясл., XVI.П. С. Р. Л., II, 5; Ч. О. И. и Д., год 1-й, I, 31 – 33, стат. Шафарика)

Дажьбог, упоминаемый Нестором, Словом о полку и другими памятниками в числе славянских богов: “а друзии веруют в… Дажьбога”, есть, следовательно, солнце, сын неба, подобно тому, как Аполлон почитался сыном Зевса. (10 П. С. Р. Л., I, 34; Лет. рус. лит., т. IV, отд. 3, 108). Сербская песня называет солнце – чадом божиим. В Ипатьевской летописи читаем: «Солнце царь, сын Сварогов еже есть Дажь-бог», «Солнце его же наричтоть Дажь-бог». [ПСРЛ II, 5].

Слово дажь есть прилагательное от даг (готск. dags, немец, tag, санскр. ahan вместо dahan) – день, свет, родственного с  корнем санскрита dah – жечь и литовск. глаголом degu – горю. От Dag = день, естественно может произойти Дажий бог = «дневной бог»,  или сокращенно – Дажьбог = «Божий день» (11 М. Мюллер, 80 – 81. Географические названия местностей: Дацьбоги (Дадзибоги) в Мазовшс, Даждьбог в Мосальск. уезде. – Р. И. Сб., VII, ст. Ходак., 150; Ч. О. И. и Д., год 2-й, III, слов. Макарова, 16.)

Другой сын Сварога-неба был огонь = молния (Агни=Индра), о котором выражается неизвестный христолюбец: огневи молятся, зовут его Сварожичем”. На новых богов, рожденных отцом-Небом, переносятся его различные атрибуты и признаки; вместе с этим им присваивают и владычество над миром; Сварог, по древнему сказанию, предаётся покою, предоставляя творчество и управление вселенною своим детям.

Обожание солнца славянами засвидетельствовано многими преданиями и памятниками. Кирилл Туровский, прославляя принятие христианства, радостно замечает: “уже бо не нарекутся богом стихиа, ни солнце, ни огнь”; другие проповедники увещевали: не нарицайте собе бога ни в солнци, ни в луне; луце же ли поклонятися лучю мръкнущему, нежь лучю бессмертному?» (12 Москв. 1844,1, 243; Памят. XII в., 19; Ж. М. Н. П. 1846, VII, 38)

Молитвы и заклятия народ произносит, обращаясь на восток. Арабский писатель Х веке Масуди, описывая храмы славян, замечает, что в одном из них были сделаны в кровле отверстия для наблюдения первых лучей восходящего солнца. Германцы, давая присягу, поднимали руку против солнца. (13 – Ч. О. И. и Д., год 2-й, III, ст. Срезнев., 45. D. Myth., 667. )

В словацкой песне солнцу присвоен эпитет божье: “то боже слнечко по небиси бега; (14 Бодянск. О народи, поэз. слав. племен, 73)  В малорусской песне солнце прямо называется богом: “и к сонечку промовляе: помож, боже, чоловику!» (15 Метлинск., 57) Польской пословице: “do kogo sfonce, do tego i ludzi” (или: “komu sfonce swieci, temu i gwiazdy Myszcza”) соответствует наша: “за кого Бог, за того и добрые люди”; польская клятва: “jak sfonce па nebie” равносильна русской: “как Бог на небе!” Чехи, хорутане и сербы клянутся солнцем, а русские простолюдины светом божиим: “чтоб мне свету божьего невзвидеть!”(16 У чехов: ne zlob se na slunce (или: па Boha, na swatych ), ale па sebe (na Certa); у хорутан: sonce mi in Boga!, как у нас: “ей-Богу!”; у сербов: “тако ми сунца!” (“тако ми небеса!”)

Такая замена солнца – богом весьма знаменательна. Исчезающее вечером, как бы одолеваемое рукою смерти, оно постоянно каждое утро снова является во всём блеске и торжественном величии, что и возбудило мысль о солнце, как о существе неувядаемом, бессмертном, божественном. “На солнце во все глаза не взглянешь!” – говорят русские поселяне, а по сербской пословице: хотя оно и проходит грязными местами (т. е. освещает своими лучами и грязь и лужи), но само не марается.  (17  О.З.1851, VIII, 71.)

Как светило вечно чистое, ослепительное в своем сиянии, пробуждающее земную жизнь, солнце почиталось божеством благим, милосердым; имя солнца сделалось синонимом счастья.

Галицкая поговорка: “и в мое оконце засветить сонце” (“колись и на нас сонечко гляне”),русская: “взойдет солнце и к нам на двор” (вар. “прийдет солнышко и к нашим окошечкам”), польская: “bedzie i przed naszemi wrotami sfonce”, сербская: “doh’lie сунце и пред наша врата”, хорутанские: “razswetii se sonce i na wratich mojich”, “sonce moje schaja” имеют значение: будет и на нашей стороне счастье! Напротив: “sonce mi je pomerknelo”(хорутан.), “pomirklo mu je sunce” (хорват.) значит: померкло, закатилось моё счастье. (18  Послов. Даля, 24; Номис., 95; Срп. н. поел., 69) 

Отсюда объясняется мифическая связь солнца с Судьбою, в руках которой людское счастье. Галицкая поговорка: “перед богом солнцем судице царице” и чешская сказка о златовласом деде-Всеведе, под именем которого выводится солнце, указывают на древнейшее представление его божеством судьбы. (19  Эрбен, Л – 9; Архив ист.-юрид. свед., II, ст. Бусл., 31)

Народ русский даёт ему название праведённышко. (20  Доп. обл. сл., 209.); на Украине клянут: “щоб ти не диждав сонечка праведного побачити!” ( – на сонечко праведнее дивитись!) “Щоб над тобою свит не свитав и сонце праведне не сходило(21  Номис., 73.)

Солнце – творец урожаев, податель пищи и потому покровитель всех бедных и сирых;сербские пословицы: “сунце на исток, а Бог на помоћ”, “да ниjе сирота, не би ни сунце гриjало» (22  Срп. и посл., 53, 296) соответствуют нашим: “де соньце, там и сам Господь”, “за сиротою Бог с калитою». (23 Ж. М. Н. П. 1846, VII, 39)  Детское причитанье, обращенное к солнцу, молит:

Солнушко-вёдрушко!
Выглянь в окошечко;
Твои детки плачут,
Есть-пить просят. (24-25 Номис., 7:“Сонечко-сонечко! виглянь у виконечко; твои дитоньки плачуть, jистоньки хочуть”.

В литовской песне солнце говорит о себе, что оно оберегает детей-сирот и греет бедных пастухов; почти у всех славян название бедных напоминает бога: убогий, серб. божjак, хорут. богец, малорус, небога. “Солнышко, божья дочь, где так долго замешкалась?” – За морем, под горой оберегала я, обильная дарами, сироток, пригревала пастушков.»  (26 Черты литов. нар., 128; Лет. рус. лит., к. III, отд. 3, 55) 

В народных сказках к солнцу, месяцу и звездам обращаются герои в трудных случаях жизни, и божество дня, сострадая несчастию, помогает им. Светила небесные, являясь в сказках живыми, действующими существами, сохраняют свои стихийные свойства: Месяц пальцем своим освещает в щель тёмную баню; Солнце ставит себе на голову сковороду и поджаривает оладьи (27 Сказ. Грим., 25, 88; Срп. припов., 10; Zeitsch. fur D. М., I, 312)

Вместе с этим солнце является и карателем всякого зла, т. е. по первоначальному воззрению – карателем нечистой силы мрака и холода, а потом и нравственного зла – неправды и нечестия. С этою стороною мифического представления слилась мысль о вредоносном влиянии жары, производящих засуху, истребляющих жатвы и влекущих за собою неурожай и мор. Губительное действие зноя приписывалось гневу раздраженного божества, наказывающего смертных своими огненными стрелами = жгучими лучами. Выражение “воспылать гневом” указывает, что чувство это уподоблялось пламени. Самые названия солнца, указывающие на понятия огня, горения, порождали в уме мысль о его разрушительных свойствах: как в разведенном пламени видели пожирание горючих материалов всё истребляющим огнём, слова гореть и жрать мифологически тождественны, так нередко и солнце в народных преданиях представляется готовым пожрать тех сказочных странников, которые приходят к нему с вопросами. Вот почему возникли клятвы, призывающие на голову виновного или супротивника карающую силу солнца: галицкая – “соньце б тя побило!”; украин. – “щоб ти скризь сонце пройшов!”; болгар. – “да ма изгори слжнце то! (или: Господь)”; серб. – “тако ми оне жраке небеске!”, “тако ми што cja!” (т. е. солнце); хорв. – “sunce te oswetilo” = чтоб тебе солнце отомстило! (28  Каравел., 25; Срп. и посл., 303-7; Номис., 72.)

Поэтическое заклятие, обращенное Ярославною к солнцу, дышит этою древнею верою в карающее могущество дневного светила: “светлое и тресветлое Слънце! всем тепло и красно еси; чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладе вой, в поле безводно жаждею имь лучи (луки) съпряже, тугою имъ тули затче?»  (29  “Рус.Дост.,111,219.)  Сходное с этим место находим и в Краледворской рукописи:

Ai ty Slunce, ai Slunecko!
Ту li si ialostivo,
Cemu ty swietis na ny,
Na biedne ludi? (30  Ж. М. Н. П. 1840, XII, 118)

В русском простонародье есть любопытное сказание о том, как некогда божество наказало за непочтение к солнцу. Это было давно, у Бога ещё не было солнца на небе и люди жили в потёмках. Но вот, когда Бог выпустил из-за пазухи солнце, дались все диву; смотрят на солнышко и ума не приложат… А пуще бабы! Повынесли они решета, давай набирать света, чтобы внести в хаты да там посветить; хаты ещё без окон строились. Поднимут решето к солнцу, оно будто и наберется света полным-полно, через край льётся, а только что в хату – и нет ничего! А божье солнышко все выше да выше подымается, уже припекать стало. Вздурели бабы, сильно притомились за работой, хоть света и не добыли, а тут ещё солнце жжёт – и вышло такое окаянство: начали на солнце плевать! Бог прогневался и превратил нечестивых в камень. (31  Русск. Речь, 1861, № 41, стр. 600.). 

Из приведенных свидетельств старинных памятников, называющих солнце господином и Дажьбогом, ясно, что светило это олицетворялось в мужском поле; но рядом с этим встречаем не менее яркие указания, из которых видно, что оно олицетворялось и в образе богини. Чрезвычайно важен для мифологии вопрос об образовании мужского и женского рода в языках. Ясный и общепонятный в применении к живым существам, имеющим тот или другой пол, вопрос этот представляет большие трудности для решения относительно предметов неодушевленных, бесполых. Что мужской или женский род известного представления должен был оказать несомненное влияние на его мифическое олицетворение – об этом не может быть спора; но каким путём возникает идея о том или другом роде в применении к предметам неодушевленным – это далеко ещё не разъяснено. Тем не менее в основании такого полового различения, выражаемого грамматическими формами, необходимо должна была лежать определенная мысль, вытекавшая из самого воззрения на предмет; по различию этого воззрения, одно и то же понятие могла принимать и форму мужеского рода и форму женского. Обращаясь к солнцу, мы замечаем колебание между тем и другим родом.

Наше солнце от санскрита: su – рождать, творить; sur – блистать, разбрасывать лучи; surya – солнце и бог дневного светила в первоначальной форме своей было женского рода. (32  Ч. О. И. и Д., год 1-й, II, ст. Бодянск., 13; Маннгардт. Die Götterwelt, 60: sunu (sohn, сын), т. е. произведенный, рожденный. Персид.Митра был изображаем двуполым)  В Остромировом евангелии оно пишется слъньце и сълъньце; це есть окончание существительных ласкательных и уменьшительных; отбрасывая его, получаем первообразные женские формы – церковнославянская: слънь и древнерусская: сълънь, или по современному выговору слонь и солонь (сличи: до-лонь, длань), удержавшиеся доселе в выражениях: посолон (по солнцу), солоноворот (поворот солнца) и чешек, слунь.  (33-34  Архив ист.-юрид. свед., I, ст. Бусл., 45 – 46) 

С этим свидетельством языка вполне согласно народное предание, общее славянам с немцами и литовцами, которое изображает солнце в виде прекрасной богини. Литовск.saule и немецк. die sonne (др.-сев. sol) женского рода, но ср.-вер.-нем. sunne колеблется между обоими родами; а готская форма sauil – мужеского рода, точно так же, как греч.Ђλιος, лат. sol, франц. soleil. (35 D. Myth., 667) Соединяя с понятием солнца плодородящую силу, древний человек или сливал идею творчества с самым актом рождения и потому давал верховному небесному светилу женский пол, или смотрел на него, как на божество, которое не само рождает, но воздействием лучей своих оплодотворяет мать сырую землю, и та уже производит из своих недр, следовательно, олицетворял солнце в мужском поле.

Народная загадка, означающая солнце, представляет его красною (т. е. блестящею) девою: “красная девушка в окошко глядит” (= светит на заре: окно = утренний восход, см. гл. IV)(36 Послов. Даля. 1061; Эти. Сб., VI, 111); немцы называют его “Fru Sole” (Frau Sonne) и “heilige Frau” (sancta domina), что в средние века повело к смешению этой древней богини с пречистою Девою. (37 Маннгардт. Die Götterwelt, 105, 313 – 4; Ск. норв., I, стр. 206)

Ночные светила: месяц и звезды, как обитатели небесного свода и представители священной для язычника светоносной стихии, были почитаемы в особенных божественных образах. Галицкая пословица выражается: “месяц наш божок, а кто ж нам будет боговати, як его не стане?« (38 Архив ист.-юрид. свед., II, ст. Бусл., 33)

Увидев молодой месяц, простолюдины наши до сих пор крестятся и сопровождают этот обряд различными причитаньями на счастье и здоровье (39 Маяк, 1843, VII) У германцев же было в обычае преклонять колена и обнажать головы перед новорожденным месяцем.(40 D. Myth., 667) 

Наравне с солнцем, в заговорах находим частые обращения и к звездам и к месяцу: “месяц ты красный! звезды вы ясныя! солнышко ты привольное! сойдите и уймите раба божьего (от запоя)”; “месяц, ты месяц! сними мою зубную скорбь” и проч.

Обоготворение светил и ожидание от них даров плодородия, ниспосылаемого небом, влекли простодушных пахарей и пастухов древнейшей эпохи к усиленным наблюдениям за ними.По справедливому замечанию Якова Гримма, изменения или фазы месяца уже в глубочайшей древности должны были обратить на себя особенное внимание, и так как по ним гораздо легче, сподручнее было считать время, чем по солнцу, то естественно, что первоначальный год был лунный, состоящий из тринадцати месяцев.(41 Ibidem, 671)

Недели и месяцы определялись лунными фазами, и в нашем языке слово “месяц”заключает в себе понятия: и luna, и mensis; самое слово это из санскрита: mas и masa от корня mа -мерить, убедительно доказывает, что луна служила издревле для измерения времени, была золотой стрелкою на тёмном циферблате неба, по выражению М. Мюллера. (42 М. Мюллера: Лекции о языке, 4 – 5)

Русские поселяне узнают время ночи по течению звезд, преимущественно по Большой Медведице, и создали себе много разных замечаний о погоде и урожаях по сиянию звезд и месяца: яркий свет их сулит плодородие. Подобно тому, как в разные дни года выходят крестьяне смотреть на игру восходящего солнца, 5-го июля они наблюдают за игрою месяца, у которого тогда бывает свой праздник: то скрываясь за облака, то выходя из-за них, он меняет свой цвет, и это служит предвестием хорошего урожая. (43 Сахаров., II, дневн., 43) У германцев был обычай: отходя вечером ко сну, посылать прощальный привет звездам, с чем согласно новогреческое обыкновение: исправлять перед сном молитву не прежде, как взойдет вечерняя звезда. (44 Моск. Наблюд. 1837, ч. XI, 521; D. Myth., 684 – 5) Сербская песня говорит о молитве, обращенной к деннице; рано вставала девица

И даницу вjерну моли:
“О данице, о сестрице!
Подаj мене свjетлост твоjу.
Да наресим младост моjу”(45 Срп. н. пjecмe, I, 50)

В одном из русских заговоров читаем: “встахом заутра и помолихсе Господу Богу и дьннице.(46 Архив ист.-юрид. свед., II, полов. 2, 50.)

И у нас, и у немцев простолюдины, завидев падающую звезду, творят молитву, будучи убеждены, что всякое желание, высказанное в то короткое время, пока звезда катится, непременно исполнится.

ISTI MIRANT STELLA. Люди видят появление кометы Галлея и думают, что это дурное предзнаменование, и ужасаются. Гобелен из Байё.


promo uctopuockon_pyc november 17, 2016 11:36 36
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у koparev в Арктическая теория и Россия «Арктическая» теория Основа арктической теории была заложена книгой североамериканского историка Уоррена «Найденный рай, или Колыбель человечества на Северном полюсе» (1893 г.). Уоррен…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded