Categories:

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу.Том 1.Ч.2-2.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.  Том 1. 

II. Свет и тьма.

Кометы причислялись также к звездам и назывались хвостатыми звездами или зирками с метлою, у немцев schweifstern, haarstern — волосатая звезда,  и pfauenschwanz — павлиний хвост. (47 D. Myth., 685) ; литовские песни упоминают о кометах, как о старцах с длинными бородами, появление которых предвещает что-нибудь чрезвычайное. (48 Черты литов. нар., 69)

Таким образом, на основании различных уподоблений световой полосы, отбрасываемой ядром кометы, язык придает ей хвост, метлу или бороду. Редкое явление комет заставило непривычный к ним народ соединять с этими хвостатыми звездами мысль о божественном предвещании грядущих бед за людские грехи и о призыве смертных к покаянию.Любопытен отзыв, сделанный патриархом Никоном при отъезде в 1664 году в Воскресенский монастырь. Садясь ночью в сани, он начал отрясать прах от своих ног, припоминая известные евангельские слова: “иде же аще не приемлют вас, исходя из града того – и прах, прилипший к ногам вашим, отрясите во свидетельство на ня”. Стрелецкий полковник, наряженный провожать Никона, сказал: мы этот прах подметем! – Да разметёт Господь Бог вас оною божественною метлою, иже является на дни многи! – возразил ему Никон, указывая на горевшую на небе комету. (49 Соловьев. Истор. Росс. XI, 344)

Гумбольдт в своём “Космосе» указывает на те поэтические представления, которые в древние времена соединялись с кометами: в них видели косматые звезды и горящие мечи. (50 Второе издан. русского перевода, 1, 91,100.)

Солнце и Месяц представлялись в родственной связи – или как сестра и брат, или как супруги. (51  D. Myth., 666) Воззрение это встречаем даже у египтян, мексиканцев, гренландцев и других народов. У Гесиода, Гомера и других писателей «Ηλιος θ Σελήυη – брат и сестра.(52 Шварц: Sonne, Mond u. Sterne, 160 –1) Итальянская сказка выводит Солнце и Луну (Sole и Luna) детьми одной матери. Во французской версии этой сказки, вместо этих светил, говорится о Дне и Авроре, т. е. о боге дневного света ( = солнце) и заре. (53-54 D. Myth., 666 – 7; Маннгардт. Die Göttewelt, 104 – 5.) В Эдде Sonne и Mond (Ŝоn, Mani) – сестра и брат, дети мифического Mundilfori; немцы до позднейшего времени употребляли выражения frau Sonne и herr Mond.

Другое германское сказание представляет их женою и мужем; но Месяц был холодный любовник, что раздражало его пылкую супругу; богиня Солнце побилась однажды об заклад с своим мужем: кто из них раньше проснётся, тому достанется право светить днём, а ленивому должна принадлежать ночь. Рано утром Солнце зажгло свет миру и разбудило сонного мужа. С той поры они разлучились и светят порознь: Солнце днём, а Месяц ночью; оба сожалеют о своей разлуке и стараются опять сблизиться. Но сходясь во время солнечного затмения, они шлют друг другу упреки; ни тот, ни другая не соглашаются на уступки и снова расстаются. Преисполненный печали, Месяц иссыхает от тоски – умаляется в своем объёме, до тех пор, пока не оживит его надежда на будущее примирение; тогда он начинает вырастать и потом с новым припадком тоски опять умаляется.(55  Моск. Наблюд. 1837, XI, 521)

По литовскому преданию Saule (солнце) – “божья дочка” представляется женою Месяца (Menu); звезды – их дети. Когда неверный супруг начал ухаживать за румяной Денницею (Аушрине – утренница, планета Венера), богиня Солнце (по другой вариации это сделал сам громоносец Перкун) выхватила меч и рассекла лик Месяца пополам. Так поёт об этом литовская песня: “Месяц женился на Солнце. Тогда была первая весна – Солнце встало очень рано, а Месяц, устыдясь, сокрылся. Он влюбился в Денницу и блуждал один по небу; иразгневался Перкун, разрубил его мечом: зачем ты оставил Солнце? зачем влюбился в Денницу? зачем таскаешься один по ночам?»(56 Сахаров., II, дневн., 69; Терещ., V, 75. ) 

Предание в высшей степени поэтическое! Художественная фантазия передала в нём поразившие её естественные явления природы: когда восходит поутру солнце – месяц исчезает в его ярком свете; а когда удаляется оно вечером – месяц выступает на небо, и перед самым утренним рассветом он действительно один блуждает по небу с прекрасною денницею. Бледно-матовый свет месяца постоянно возбуждает в поэтах грустные ощущения, и потому с именем луны не разлучен эпитет печальной (“печальная луна”). Форма полумесяца невольно наводила фантазию на думу о рассеченном его лике;в наших областных наречиях умаляющийся после полнолуния месяц называется перекрой(от кроить – резать). Беспрестанные изменения, замечаемые в объёме месяца, породили мысль об его изменчивом характере, о непостоянстве и неверности в любви этого обоготворённого светила, так как и нарушение супружеских обетов выражается словом измена. В ярко-багряном диске восходящего солнца видели пламенеющий гневом лик небесной царицы; чистота солнечного блеска возбуждала представление о девственной чистоте богини, выступающей на небо в пурпуровой одежде зари и в сияющем венце лучей, как богато убранная невеста. В славянских преданиях мы находим черты, вполне соответствующие литовскому сказанию. Олицетворяя солнце в женском образе, русское поверье говорит, что в декабре месяце, при повороте на лето, оно наряжается в праздничный сарафан и кокошник и едет в тёплые страны; а на Иванов день — 24 июня Солнце выезжает из своего чертога на встречу к своему супругу Месяцу, пляшет и рассыпает по небу огненные лучи: этот день полного развития творческих сил летней природы представляется как бы днём брачного союза между Солнцем и Месяцем. Хорваты уверяют, что в этот день солнце пирует в небесных чертогах (= играет) и разбрасывает свои лучи стрелами. В польском языке месяц – xięzyc (белорус, ксенжич – княжич); в малорусском заговоре от зубной боли делается такое обращение к нему: “Месяцю, молодый княже!» (57 Малор. и червон. думы, 100; Вест. Р. Г. О.1853, IV, 9. Белорус, поверья) В Черниговской губ. сохранилась песня, намекающая на любовные отношения светил дня и ночи:

Ой, там за лисом – за бором
За синеньким езёром,
Там Солнычко играло,
С Мисяцом размовляло:
“Пытаю цебе, Мисяцу!
Чи рано зходишь, чи позно заходишь?”
– Ясное мое Солнычко!
А что тоби до тово –
До выходу мово?
Я зыйду (взойду) свитаючи,
А зайду змеркаючи.

Далее следует сравнительный разговор парубка с дивчиной, которая допытывается: есть ли у него кони и зачем её не навещает? По народному поверью, Солнце и Месяц с первых морозных дней, с началом зимы, убивающей земное плодородие, и расторгающей брачный союз солнца, они расходятся в разные стороны и с той поры не встречаются друг с другом до самой весны; Солнце не знает, где живёт и что делает Месяц, а он ничего не ведает про Солнце. Весною же они встречаются и долго рассказывают друг другу о своём житье-бытье, где были, что видели и что делали. При этой встрече случается, что у них доходит до ссоры, которая всегда оканчивается землетрясением; наши поселяне называют Месяц гордым, задорным и обвиняют его, как зачинщика ссоры. Встречи между Солнцем и Месяцем бывают поэтому и добрые и худые: первые обозначаются ясными, светлыми днями, а последние – туманными и пасмурными. (58 Сахаров., II, 21-22)

Заметим, что в весенних грозах, сопровождающих возврат солнца из дальних странствований в царстве зимы, воображению древнейших народов рисовались: с одной стороны, брачное торжество природы, поливаемой семенем дождя, а с другой – ссоры и битвы враждующих богов; в громовых раскатах, потрясающих землю, слышались то клики свадебного веселья, то воинственные призывы и брань. Брак солнца и месяца, по указанию литовской песни, совершается первою весною, при ударах громовника Перкуна, следовательно, в грозовой обстановке. Затмение солнца при встрече с месяцем и их взаимной перебранке, о чём говорит немецкое предание, первоначально означало потемнение дневного светила грозовою тучею. Любовь Месяца к Деннице также не позабыта в наших народных сказаниях. Вот свидетельство белорусской песни:

Перебор-Мисячек, перебор!
Всех зирочек перебрал,
Одну себе зирочку сподобал:
Хоч она и маленька,
Да ясненька,
Меж всех зирочек значненька.

(59-60 Нар. белорус, песни Е. П., сличи с малорусскою песнею в сочинении Костомарова “Об истор. знач. нар. рус. поэзии”, стр. 164, в которой сказано, что месяц перебирает все звезды, а полюбит навеки одну “зироньку вечирнюю” (Венеру)

В сербской песне Месяц укоряет Денницу: “где ты была, звезда Денница? где была, где дни губила?» » Mjeceц кара звиjезду Даницу:
“ћe си била, звиjезда Данице?
“ћe си била, ћe си дангубила,
Дангубила три биjела дана?   (61 Срп. н. njecMe, II, 626.)

Как по литовскому, так и по славянским преданиям от божественной четы Солнца и Месяца родились звезды. Малорусские колядки, изображая небесный свод великим чертогом или храмом, называют видимые на нём светила: месяц – домовладыкою, солнце – его женою, а звезды – их детками.

Ясне сонце – то господыня,
Ясен мисяц – то господар.
Ясни зирки – то его диткы.  (62 Метлинск., 342 – 3. )

Следующая песня, изображающая то же родственное отношение звезд к солнцу, особенно любопытна потому, что окрашивает древнее предание христианскими красками и тем самым указывает на существовавшее некогда обожание небесных светил:

Стоял костёл новый, незрубленый,
А в том костили три оконечки;
У першом океньцы ясное сонце,
А в другом океньцы ясен мисяц,
А у третём океньцы ясныя зироньки.
Не есть воно ясное сонце,
Але есть вон сам Господь Бог;
Не есть вон ясный мисяц,
Але есть вон Сын Божий;
Не есть воны ясныя зироньки,
Али есть воны божие дити. (63 Калеки Пер., IV, 41; Изв. Ак. Н., I, 165.)

В Липецком уезде, Тамбовской губ., уцелела замечательная песня о том, как девица просила перевозчика переправить её на другую сторону:

“Перевощик, добрый молодец!
Первези меня на свою сторону”. –
Я первезу тебя – за себя возьму.

В ответ ему говорит красная девица:

Ты спросил бы меня,
Чьего я роду, чьего племени?
Я роду ни большого, ни малого:
Мне матушка – красна Солнушка,
А батюшка – светел Месяц,
Братцы у меня – часты Звездушки,
А сестрицы – белы Зорюшки”.

По одной литовской песне, самая Денница является уже не соперницею Солнца, а его дочерью. (64 Черты литов. нар., 125 – 6)

Эти родственные отношения не были твердо установлены; они менялись вместе с теми поэтическими воззрениями, под влиянием которых возникали в уме человека и которые в эпоху созидания мифических представлений были так богато разнообразны и легко подвижны, изменчивы. Названия, придаваемые месяцу и звёздам, так же колебались между мужеским и женским родом, как и названия солнца.

Наш месяц, на санскрите: mas, готск. menа, нем. mond, литовок, menu (meneselis) – мужеского рода, но греч. Μήυή (Σελήυή) женского, и в латинском возле мужеской формы lunus стояла женская форма luna, употребительная и в нашем языке, хотя “месяц” и осиливает её в народной речи. Едва ли можно утверждать, что слово “луна” занесено к славянам путем чисто литературным; ибо наш простолюдин и поляки доселе соединяют с ним общее значение света, что указывает на сочувственное отношение к его древнейшему коренному значению: польск. Luna, Lona зарево, отражение света; области, великорус, луниться – светать, белеть (=lucere); лунь – тусклый свет,  белизна (“сед как лунь”). (65 Доп. обл. сл., 104; Толков, слов., I, 873)

Как месяц представляется мужем богини солнца, так луна, согласно с женскою формою этого слова, есть солнцева супруга – жена Дажьбога.Солнце – князь, луна – княгиня”: такова народная поговорка, усвояющая солнцу тот же эпитет князя, который у нас употребляется для обозначения молодого, новобрачного супруга, а в польском языке перешел в нарицательное имя месяца. (66 Послов. Даля, 300,1029; Снегир. Рус. в св. посл., IV, 41). Ещё у скифов луна была почитаема сестрою и супругою бога солнца (Svalius) и называлась тем же именем, какое придавалось и солнцу, только с женским окончанием – Vaitashura (vaita – охота, пастбище, и shurus – быстрый, то же что народное русское «сур (67 Кирша Дан., 271) ;vaitashurus – охотник. Этим названием скифский бог солнца роднится с греческим сребролуким Аполлоном, а богиня луны с его сестрою – Артемидою (Дианою). (68 Лет. рус. лит., кн. I, отд. 3,133 – 5)

Солнце постоянно совершает свои обороты: озаряя землю днём, оставляет её ночью во мраке; согревая весною и летом, покидает её во власть холоду в осенние и зимние месяцы. Где же солнце бывает ночью? – спрашивал себя древний человек, куда скрываются его животворные лучи в зимнюю половину года? Фантазия творит для него священное жилище, где божество это успокаивается после дневных трудов и где скрывает свою благодатную силу зимою. По общеславянским преданиям, сходным с литовскими и немецкими, благотворное светило дня, красное Солнце, обитает на востоке – в стране вечного лета и плодородия, откуда разносятся весною семена по всей земле; там высится его золотой дворец, оттуда выезжает оно поутру на своей светозарной колеснице, запряженной белыми, огнедышащими лошадьми, и совершает свой обычный путь по небесному своду.

Подобно грекам, сербы представляют Солнце молодым и красивым юнаком; по их сказаниям, царь-Солнце живёт в солнечном царстве, восседает на златотканом, пурпуровом престоле, а подле него стоят две девы – Зоря Утренняя и Зоря Вечерняя, семь судей (планеты) и семь вестников, летающих по свету в образе “хвостатых звезд”; тут же и лысый дядя его – старый Месяц.

В наших русских сказках царь-Солнце владеет двенадцатью царствами — указание на двенадцать месяцев в году или на двенадцать знаков зодиака; сам он живет в солнце, а сыновья его в звездах (русск. звезда, зирка, лат. Stella, готск. stairno, др.-сев. stiarnaженского рода; но современное немец, stern, др.-вер.-нем. sterno, англос. steorra, греч. άστηρмужеского; (69 D. Myth., 838)

Царю-Солнцу и его детям звёздам прислуживают солнцевы девы, умывают их, убирают и поют им песни (70 Песня, напечатанная Сахаровым (I, 47 – 48), которую будто бы поют солнцевы девы при браке огненного змея, очевидно, поддельная.)

Словаки говорят, что Солнцу, как владыке неба и земли, прислуживают двенадцать дев – вечно юные и прекрасные. (70 Ж. М. Н. П. 1846, VII, ст. Срезнев., 38-39, 43, 46.) Упоминаемые сербскими песнями солнцевы сестры, конечно, тождественны с этими девами. О красивых девушках сербы выражаются: “кано да je сунчева сестра” или: “кано да сунцу косе плете, a Mjeceuy дворе мете». (71 Jbidem,47;Срп.н.пjecмe,1,161) Согласно с вышеприведенной русскою песнею о перевозчике и солнцевой дочери, сербская песня рассказывает:

Извирала студена водица,
На водицу сребрна столица,
На столицу лиjепа ђевоjка,
Жуте cyjoj ноге до кол(ь)енах,
А злапене руке до раменах,
Koca joj je кита ибришима.

Перевод: «Стекала студеная вода,
на воде серебряной престол,
на престоле красавица-девица –
по колено ноги в сиянии [жёлтые],
по локоть руки в золоте,
коса шелками увита.»

Прислал паша сватать девицу; отвечала она сватам:

Фала Богу, чуда великога!
Да ни jе паша ломамио?
Кога хойс да узме за л(ь)убу,
Да он узме Сунчеву сестрицу,
Мjесечеву првобратучеду,
Даничину Богом посестриму!

Перевод: Хвала Богу – чудо великое!
или паша с ума сошел?
кого хочет за любу взять –
солнцеву сестрицу,
месяцеву племянницу,
денницыну посестриму!

Вынула три золотых яблока и подбросила их вверх; кинулись сваты ловить яблоки — яблоко у сербов служит эмблемою брачного союза, но ударили с неба три молнии — “три муке од неба пукоше”, и поразили жениха и сватов. (73 Срп. н. пjecмe, 1,157 – 9) По указанию этой песни, Месяц – дядя Солнца; по свидетельству же другой сербской песни, также мифического содержания, у Бога было чадо – ясное Солнце, а у Солнца братом был – Месяц, сестрою – Звезда-преходница, т. е. планета, подвижная звезда. Спорила девойка с Солнцем: “яркое Солнце! я красивей тебя, и твоего брата ясного Месяца, и твоей сестрицы Звезды-преходницы».

(74 Japко сунце! лепша сам од тебе.
И од тебе и од брата твога,
Од твог брата, cjajнoгa Месеца,
Од сестрице Звезде-преоднице)

Солнце шлет жалобу Богу: “Боже! как мне быть с проклятою девицей?” А Бог отвечал ему кротко: “яркое Солнце, мое чадо дорогое! будь весело, не сердися; легко сделаться с проклятою девицей: ты засияй, чтоб загорело её лицо, а я дам ей худую долю».  (75 Japxo сунце, моjе чедо драго!) Звезда-преходница должна быть Венера, потому что в других песнях сестрою Месяца называется Денница; она устраивает свадьбу своего брата и испрашивает с неба молнию:

Радуе се звиjезда Даница,
Жени брата cjajнoгo Mjeceцa,
Испросила мун(ь)у од облака.

Свадьба, следовательно, совершается при весенней грозе, оплодотворяющей землю дождевыми ливнями; свадебные чины при этом брачном торжестве исправляли сам Господь и святые угодники, а свадебными дарами были: Богу – небесная высь, св. Иоанну – зимние холода, св. Николе – воды, апостолу Петру – летние жары, Огненной Марии – живой огонь, Илье-пророку – громовые стрелы. (76 Срп. н. пjecмe, 1,305)

Девойка, вступившая в спор о красоте с самим Солнцем, конечно, принадлежит к одному разряду с златорукою девою, так жестоко покаравшею своих сватов. С теми же мифическими девами встречаемся и в литовских песнях: “Под клёном течёт студенец; сюда приходят божьи сынки плясать при лунном свете с божьими дочками. Пришла я (девица) к источнику умыться; как вымыла лицо белое – упало мое колечко в воду. И пришли божьи сынки, и выудили мое колечко из глубины вод; приехал добрый молодец на вороном коне с золотыми подковами: поди сюда, девица! поди сюда, молодая! скажем друг другу словечко, подумаем думочку – где речка поглубже, где любовь любовнее?” Выражение “dewo dukteli” — «божьи дочки» имеет при себе вариант: “saules dukryte” — «солнцевы дочки». “Куда девались божьи кони? – спрашивает песня и отвечает: божие сыны на них поехали. Куда поехали божие сыны? Искать дочерей Солнца”. Литовская поговорка так выражается об излишней разборчивости: “ему и солнцева дочь не угодит!» (77 bid., 155-6)

Кто эти солнцевы девы – сестры и дочери? Хотя предание и считает звезды детьми солнца, тем не менее мифическая обстановка, в которой являются солнцевы девы, не позволяет считать их за олицетворение этих светил; напротив, всё говорит за тождество их с водными нимфами (эльфами, вилами, русалками), в образе которых языческая древность воплотила быстро летучие грозовые облака. Они показываются при студенцах — старинная метафора дождевых туч, низводят с неба молнию, поют песни, танцуют с божьими сынами и вступают с ними в любовные связи. Заметим, что в свисте ветров и вое бури простодушному язычнику слышались песни духов, а в прихотливом полёте облакови в крутящихся вихрях виделись их пляски и свадебное веселье. (78 Черты литов. нар., 128-134,148; Вест. Р. Г. О.1857, IV, 248)

Солнцевы девы умывают солнце и расчесывают его золотые кудри (лучи), т. е. разгоняя тучи и проливая дождь, они прочищают лик дневного светила, дают ему ясность. Тот же смысл заключается и в предании, что они метут двор месяца, т. е. разметают вихрем затемняющие его облака. Обладая бессмертным напитком — живою водою дождя, солнцевы девы сами представляются вечно прекрасными и никогда не стареющими.

Зоря олицетворялась у славян в образе богини и называлась сестрою Солнца, как это видно из песенного к ней обращения:

Зоря ль, моя Зоринька,
Зоря, солнцева сестрица!

В заговорах, которые обыкновенно произносятся на восток – при восходе солнца, её называют красною девицею: “Зоря-Зоряница, красная девица, полунощница”, т. е. рано пробуждающаяся, предшествующая дневному рассвету. В одной литовской песне Перкун рубит зелёный дуб (= тучу) и кровью его (= дождём) марает свадебные уборы солнцевой дочери (79 Черты лит. н., 125 – 6)

Подобно богине-Солнцу, Зоря-Зоряница восседает на золотом стуле, расстилает по небу свою нетленную розовую фату или ризу, и в заговорах доселе сохраняются обращенные к ней мольбы, чтоб она покрыла своею фатою от волшебных чар и враждебных покушений (см. гл. V). У греков Зоря также восседала на золотом троне и облекалась в багряную, золотистую одежду. (80  Гомер). Как утренние солнечные лучи прогоняют нечистую силу мрака, ночи; так верили, что богиня Зоря может прогнать всякое зло, и наделяли её тем же победоносным оружием — огненными стрелами, с каким выступает на небо светило дня; вместе с этим ей приписывается и та творческая, плодородящая сила, какая разливается на природу восходящим солнцем. Крестьяне выставляют семена — хлеб, назначенный для посева, на три утренние зори, чтобы они дали хороший урожай.

Согласно с наглядным, ежедневно повторяющимся указанием природы, миф знает двух божественных сестер – Зорю Утреннюю и Зорю Вечернюю; одна предшествует восходу солнца, другая провожает его вечером на покой и обе таким образом постоянно находятся при светлом божестве дня и прислуживают ему. Утренняя Зоря выводит на небесный свод его белых коней, а Вечерняя принимает их, когда Солнце, совершив свой дневной поезд, скрывается на западе.

В Каринтии утреннюю зорю называют дъжница – слово, тождественное с именем звезды денницы или утренницы и родственное с древним названием солнца Дажьбогом (от dah – гореть). В сербских песнях звезда Денница слывет сестрою Солнца, как у нас Зоря; в областных наречиях деннице дают название зарница (в малорос. зоря означает вообще звезду), а у литовцев она носит имя Auszrine = прилагательное “утренняя”, заставляющее предполагать при себе существительное “звезда” – одного происхождения с санскр. Ushasзоря, бессмертная и блаженная дочь неба, греч. `Ηώς θ латин. Aurorа — звук r образовался из s , от ush – гореть, светить, блистать;  ush – сжатая форма корня vas, от которого произошло название «весна«. У различных славянских племён утренка означает то утреннюю зорю, то звезду денницу (81 -Сахаров., II, 14.  82 -Срезнев., 52. 84 -Die Götterwelt, 60; Ëет. рус. лит., кн. III, отд. 3, 56; Пикте, II, 672 – 3. 85 — Сказ. Грим., I, стр. XXXVI – VII ).

Итак, названия зори образовались от тех же корней, от которых произошли слова, означающие день и утро. Немцы говорят: der Morgen tagt (tagen) – рассветать: сравни санскр. ahan – день и ahana – заря. Соответственно метафорическому представлению солнца горящим светильником, Аушрине разводила ранним утром богине-Солнцу огонь, в Вакариневечерняя звезда – другое название Венеры, гасила его и стлала для утомленной богини постель: поэтическая картина, совпадающая по содержанию с славянским преданием о выводе солнцевых коней Утренней Зорею и уводе их Вечернею Зорею. У эстонцев возжением и погашением солнцева светильника заведуют Зори.

Верховный бог-прадед, по сотворении мира, поручил своей дочери принимать заходящее Солнце, отводить его на покой и хранить его светильник в продолжение ночи, а сыну своему – снова возжигать этот светильник при наступлении утра и отпускать Солнце в дневное его странствование. Весною, когда на севере дни бывают самые долгие и утро почти сливается с вечером, сестра, принимая светильник солнца, должна тотчас же передавать его из рук в руки своему брату. При одной из этих встреч они пристально взглянули друг другу в очи, пожали взаимно руки и коснулись устами. “Будьте счастливыми супругами!” – сказал им отец; нодети просили не нарушать радости стыдливой любви и оставить их вечно женихом и невестою. С тех пор, когда они встречаются весною и сливают свои уста в сладком поцелуе – румянец покрывает щеки невесты и отражается по небу розовым блеском, пока жених не зажжет дневного светильника. Время этой встречи празднует вся природа; земля убирается в зелень и роскошные цветы, а рощи оглашаются песнями соловьев. (86 М. Мюллер, 73-76,81, 92; Orient und Occid. 1863, в II, 256-8) Итак, миф отождествляет зарю с звездой денницею, по сходству издревле присвоенных им названий, или правильнее – переносит на планету Венерупредставления, созданные поэтическою фантазией о зоре.

В гимнах Вед и в мифических сказаниях греков Заря изображается то матерью, то сестрою, то супругою или возлюбленною Солнца. Матерью она представлялась потому, что всегда предшествует восходу солнца, выводит его вслед за собою и таким образом как бы рождает его каждое утро. По исследованиям Макса Мюллера, простое, естественное явление, что при восходе солнца заря гаснет, скрывается, – на метафорическом языке ариев превращалось в поэтическое сказание: прекрасная дева Заря бежит от восходящего Солнца и умирает от лучезарных объятий и жаркого дыхания этого пламенного любовника. Так юная Дафна убегает от влюбленного Аполлона и умирает в его объятиях, т. е. лучах, ибо в числе других уподоблений лучи солнечные назывались также золотыми руками. Тот же смысл заключается и в следующих метафорических выражениях: “солнце опрокинуло колесницу зори”, “стыдливая заря скрывает своё лице при виде обнаженного супруга – Солнца”. Ярко сияющее солнце казалось обнаженным, в противоположность другой метафоре, которая о солнце, закрытом тёмными облаками, говорила, как о божестве, накинувшем на себя одежды, облачение, покров. Покинутое Утренней Зарею, одинокое Солнце совершало своё шествие по небу, напрасно отыскивая свою подругу, и только приближаясь к пределам своей дневной жизни, готовое погаснуть (= умереть) на западе, оно снова, на краткие мгновения, обретало Зорю, блиставшую дивной красотою в вечернем сумраке. (87  Вест. Р. Г. О.1859, VII, 100-6; Ж. М. В. Д. 1858, IV, 62; Фукс, 139.)

Приведенные свидетельства наглядно говорят, что в то древнее время, когда над всем строем жизни владычествовали патриархальные, кровные связи, человек находил знакомые ему отношения и во всех естественных явлениях; боги становились добрыми семьянинами, были – отцы, супруги, дети, родичи. Олицетворяя божественные силы природы в человеческих образах, он перенёс на них и свои бытовые формы. Но такие родственные связи богов были плодом не сухой, отвлеченной рефлексии, а живого, поэтического воззрения на природу, и смотря по тому, как менялось это воззрение – менялись и взаимные отношения обоготворенных светил и стихий: одно и то же божество могло быть то отцом, то сыном другого, быть рожденным от двух и более матерей, и т. д. Вот почему даже там, где под влиянием успехов народной культуры вызвана была деятельность ума к соглашению различных мифических представлений (напр., у греков), даже там поражает нас запутанность и противоречие мифов. Очевидно, что у народов, стоявших на значительно низшей ступени развития, ещё явственнее должны выступать черты, указывающие на неопределенность и неустановившееся брожение мысли. Уже отсутствие у славянских племён таких названий для месяца, утренней и вечерней зори и звёзд, которые бы из нарицательных, с течением времени, обратились в собственные, нелегко распознаваемые в своём первоначальном коренном значении, свидетельствует, что мы имеем дело с эпохою самых широких и свободных поэтических представлений, присутствуем при самом зарождении мифических сказаний.

Та же творческая, плодородящая сила, какую созерцал язычник в ярких лучах летнего солнца, виделась ему и в летних грозах, проливающих благодатный дождь на жаждущую землю, освежающих воздух от удушливого зноя и дающих нивам урожай. Множество разнообразных поверий, преданий и обрядов несомненно свидетельствует о древнейшем поклонении славян небесным громам и молниям. Торжественно-могучее явление грозы, несущейся в воздушных пространствах, олицетворялось ими в божественном образе Перуна-Сварожича, сына прабога Неба; молнии были его оружие – меч и стрелы, радуга – его лук, тучи – одежда или борода и кудри, гром – далеко звучащее слово, глагол божий, раздающийся свыше, ветры и бури – дыхание, дожди – оплодотворяющее семя.

Как творец небесного пламени, рождаемого в громах, Перун признаётся и богом земного огня, принесенного им с небес в дар смертным; как владыка дождевых облаков, издревле уподоблявшихся водным источникам, получает название бога морей и рек, а как верховный распорядитель вихрей и бурь, сопровождающих грозу, – название бога ветров. Эти различные названия придавались ему первоначально, как его характеристические эпитеты, но с течением времени обратились в имена собственные; с затемнением древнейших воззрений они распались в сознании народном на отдельные божеские лица, и единый владыка грозы раздробился на богов грома и молний (Перун), огня (Сварожич), воды (Морской царь) и ветров (Стрибог). Вместе с низведением мифических представлений и сказаний о небесном пламени молний на земной огонь, о дождевых потоках на земные источники само собой возникло обожание домашнего очага, рек, озер и студенцов.

В таких образах поклонялся славянин все созидающим силам природы, которые для живого существа суть благо, добро и красота. Человеку естественно чувствовать привязанность к жизни и страх к смерти. Обоготворив, как благое, всё связанное с плодородием,развитием, он должен был инстинктивно, с тревожною боязнию отступить от всего, что казалось ему противным творческому делу жизни. С закатом дневного светила на западе как бы приостанавливается вечная деятельность природы, молчаливая ночь охватывает мир, облекая его в свои тёмные покровы, и всё погружается в крепкий сон – знамение навсегда усыпляющей смерти; с помрачением ярких лучей солнца зимними туманами и облаками начинаются стужи и морозы, небо перестает блистать молниями и посылать дожди, земная жизнь замирает и человек осуждается на тяжелые труды: он должен строить жилище, селиться у домашнего очага, заготовлять пищу и тёплую одежду. У первобытных племён сложилось убеждение, что мрак и холод, враждебные божествам света и тепла, творятся другою могучею силою – нечистою, злою и разрушительною. Так возник дуализм в религиозных верованиях; вначале он истекал не из нравственных требований духа человеческого, а из чисто-физических условий и их различного воздействия на живые организмы; человек не имел другой мерки, кроме самого себя, своих собственных выгод и невыгод. Нравственные основы вырабатываются позднее и прикрепляются уже к готовым положениям дуализма, порожденного древнейшим воззрением на природу.  (87 Казанск. Г. В. 1852. 40; Сбоев., 101-2; Вест. Р. Г. О.1859, VII, 100-6; Ж. М. В. Д. 1858, IV, 62; Фукс, 139.)

Таким образом, отдаленные предки наши, круг понимания которых необходимо ограничивался внешнею, материальною стороною, все разнообразие естественных явлений разделили на две противоположные силы. У западных славян это двойственное воззрение на мир божий выразилось в поклонении Белбогу и Чернобогу, представителям света и тьмы, добра и зла. В хронике Гельмольда читаем: “est autem Slavorum mirabilis error, nam in conviviis et compotationibus suis pateram circumferunt, in quam conferunt non dicam consecrationes, sed execrationis verba, sub nomine deorum boni scilicet atque mali, omnem prosperam fortunam a bono deo, adversamamalo dirigi profitentes; ideo etiam malum deum sua lingua dibol sive Zcerneboch, id est nigrum deum, appelant» = «Удивительно суеверие славян, ибо они на своих празднествах и пирах обносят круговую чашу, возглашая над нею слова – не скажу: благословения, но проклятия, во имя богов доброго и злого, так как ожидают от доброго бога счастливой доли, а от злого – несчастливой; поэтому злого бога даже называют на своем языке дьяволом или чёрным богом (Чернобог). (88 Макуш., 88)

promo uctopuockon_pyc november 17, 2016 11:36 35
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у koparev в Арктическая теория и Россия «Арктическая» теория Основа арктической теории была заложена книгой североамериканского историка Уоррена «Найденный рай, или Колыбель человечества на Северном полюсе» (1893 г.). Уоррен…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded