Categories:

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу.Том 1.Ч.5-1.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.  Том 1.

V. Солнце и богиня весенних гроз.

Кругловидная форма солнца заставляла древнего человека видеть в нём огненное колесо, кольцо или щит. Колесо, старинное — коло, означает: круг (около — вокруг);уменьшительное: кольцо — звено цепи, металлический кружок, носимый на пальце; коло у нас употребляется в значении колеса (в машинах), а у других славян в значении хороводной пляски — точно так же, как слово круг означает в областных наречиях: и колесо и хоровод,почему и хороводные песни называются круговыми; колесо служит метафорою и для серьги: “под лесом-лесом ( = волосами) колёса с повесом”. Впечатлительная фантазия первобытного народа быстро схватывала всякое сходство. Колесо, обращающееся вокруг оси, напоминало ему движущееся по небесному своду солнце, которое в одной народной загадке названо птицею-вертеницею, а в другой — шаром вертлянским: “по заре зарянской катится шар вертлянский; никому его не обойти и не объехати». О наступлении ночи до сих пор выражаются: “солнце закатилося”; в старинном апокрифе сказано, что “триста ангелов солнце воротят«.

В народных песнях встречаем следующие выражения:

Колесом-колесом
Сонычко в гору йде,
А вже-ж наша Галичка
Из-пид винця йде.
Солнце колесом у гору идзетсь,
А дзевухна з’винца в двир идзетсь.

Зевс убивает ваджрой Индры змея Пифона

Эти указания тем более заслуживают внимания, что они подтверждаются преданиями всех индоевропейских народов. Кун указал на ведическое представление солнца колесом и справедливо заметил, что отсюда, а не обратно возникли сказания о поездах бога Солнца на чудесной колеснице. Демонический змей Ahi, надвигающий на небо сплошные массы облаков и рождающий в воздухе томительный зной, то, что у нас обозначается глаголом: парить, является в Ведах с именем Çyshna — иссушитель: он задерживает дождевые потоки, овладевает колесом солнца и распространяет на поля и леса губительный жар. В гимнах, обращенных к Индре, восхваляют этого громовержца за то, что он поражает своею молниеносною палицею змея, проливает дождь и, срывая с вершины облачного неба солнечное колесо, умиряет зной.

Силы природы, в их вредных влияниях, обыкновенно приписывались демоническим чудовищам, тогда как с другой стороны те же самые силы, ради их благодетельных влияний, принимались за действия добрых богов; между демонами и богами шли нескончаемые битвы за владычество. Так в знойную пору песьих дней Индра сражался с змеем-иссушителем, Тор с великаном жаров (mit glutriesen Geirrödhr). Смена годовых времён особенно резко выставляла то благодатные, то разрушительные свойства обоготворенных стихий. Божество, щедрое на дары и дружелюбное в летнюю половину года, в зимний период являлось с другим недоброжелательным (демоническим) характером, и потому в представлениях народной фантазии оно распадалось на два отдельных, враждебных друг другу образа, которые спорили между собою и в известное время осиливали один другого. Датская сага различает летнего Одина от зимнего (Mitódhinn); во время зимы настоящий Один находится в ссылке, а на троне его восседает похититель; с приходом же весны роли их меняются.

О борьбе летнего солнца с зимним сохранила любопытное свидетельство словацкая сказка. Борьба эта совершается в шуме грозы и происходит между зимним похитителем солнца и весенним его освободителем; представления, принадлежащие солнцу и громовнику, сливаются воедино. Когда соперники поломали свои мечи, весенний герой сказал: “обернёмся лучше колесами и покатимся с горы: чье колесо будет разбито, тот и побежден!” Оборотились оба колесами и покатились с горы; колесо избавителя налетело на своего противника и раздробило его; но тот, перекинувшись молодцем, заявил, что враг размозжил ему только пальцы, а не победил. С своей стороны он предложил оборотиться в белое и красное пламя: чье пламя осилит другое, тот и победит. Похититель солнца оборотился белым пламенем, а соперник его красным. Долго они палили друг друга, и ни который не мог одолеть. На ту пору шёл мимо старый нищий с длинною белою бородою. “Старик! — воскликнуло белое пламя, — принеси воды и залей красное пламя, я тебе подарю грош”. А красное пламя перебило: “старик! я тебе дам червонец, только залей белое пламя”. Старик принял сторону последнего, за которым и осталась победа. И колесо, и пламя — символы солнца. Удаляясь на зиму, оно утрачивает свой яркий блеск, становится бледным, что и продолжается до тех пор, пока с возвратом весны не искупается оно в дождевой воде: только тогда станет солнце — “красное” и заблестит на небе золотым червонцем.

Поэтическое представление солнца огненным колесом вызвало обычай зажигать в известные годовые праздники колеса — обычай, доселе соблюдаемый между немецкими и славянскими племенами. Это бывает: а) в начале весны (на масленице или на Светлой неделе), когда возжжение колеса служит символом возрождения солнца, после зимней его смерти, и b) на Иванов день, когда солнце, достигнув высшей точки своего течения, поворачивает с лета на зиму. По некоторым местам обряд этот совершается и в другие чтимые народом дни, ближайшие к Иванову празднику.

В разных сторонах Германии приготовляют тогда деревянные кружки со спицами,обкладывают их соломою, обмазывают дегтем и потом зажигают. Зажженный кружок утверждается на такой подставке, что если ударить по ней с другого конца, то он взлетает высоко на воздух, описывая в ночной темноте огненную дугу. В Швабии в день св. Вита берут старое тележное колесо, обвертывают соломою, смазывают дегтем и, установив в землю столб, в двенадцать футов вышины, втыкают на него приготовленное колесо ступицею и зажигают в сумерки. Взирая на яркое пламя, повторяют изречение: “да возведутся горе и взоры и длани, и да сложатся руки для молений!” В стране, орошаемой Мозелем, чествуется Иванов день следующим обрядом: каждая семья доставляет связку соломы на вершину ближайшей горы, куда к вечеру сходятся старики и юноши; этою соломою обвязывают огромное колесо, так что почти совсем не видать дерева; в средину его продевают крепкий шест, фута на три выдающийся с обеих сторон; из остатков соломы делают много небольших факелов, и по данному знаку следует возжжение колеса, которое в ту же минуту, с помощию продетого сквозь него шеста, приводится в движение и скатывается с горы в реку. Тут подымается радостный крик, все махают по воздуху горящими факелами; часть мужчин остаётся наверху, а другая спешит вниз за пылающим колесом. Часто оно потухает прежде, нежели достигнет Мозеля; но если упадёт в воду объятое пламенем — это, по народному мнению, предвещает урожай винограда.

Средневековые писатели прямо говорят, что колесо это принималось за священное изображение солнца. Подобный обряд опускания с горы огненного колеса (kolo ohnive)свершается у хорутан; о том же обыкновении упоминает Сарторий в путешествии своеё в Каринтию; в Галиции ещё недавно (в 1844 г.) спускали зажженное колесо в Днестр.

Русские поселяне, встречая во время Масленицы весеннее солнце, возят сани, посредине которых утвержден столб, а на столбе надето вертящееся колесо. В Сибири сажают на это колесо парня, наряженного в женское платье и кокошник, что согласно с нашими народными преданиями, олицетворяющими солнце в женском образе; в Виленском повете, вместо того, привязывают к колесу чучело, которое и вертится на нём. Поезд сопровождается песнями и музыкой; в иных местах славят при этом Коляду, т. е. новорожденное солнце, и палят солому. В Воронежской губернии на Троицын день крестьяне Солдатского села, меняясь венками, поют песню:

Криво колесо,
Куда катишься?
— Я катюсь-валюсь
По это село,
По это село
По Солдатское,
Закотельное.

В некоторых местностях Малороссии существует обычай, который состоит в том, что на праздник Купалы откатывают от зажжённого костра колесо, выражая таким символическим знаком поворот солнца на зиму. То же выражалось и сейчас описанным скатыванием огненного колеса в реку: после поворота своего летнее солнце начинало пускаться с вершины небесной горы, и горячие лучи его точно так же погашались в дождевых потоках наступавшей осени, как пламя спущенного с горы колеса умирало в волнах реки. Разводимые на Иванову ночь костры нередко возжигаются пламенем, нарочно добываемым чрез трение сухого дерева о старое колесо. Купальские или Ивановы огни слыли у германцев огнями солнечного по-BopoTa (sunwentsfeuer) и небесными (himmelsfeuer).

Эдда даёт солнцу название fagrahvel — прекрасное, блестящее колесо; сканд. hvel — колесо, англос. hveol, исл. hiol, швед. и дат. hjul, от которого jul, jol = праздник зимнего поворота солнца, англ. wheel, фриз. fial сближаются с готск. hveila, др.-верх.-нем. hujila = вперёд идущее, обращающееся время. Болгары называют декабрь— коложег, т. е. месяц возжжения солнечного колеса = время, когда нарождается солнце. Греки, говоря о солнце, допускали выражения: ήλιον χυχλος, σφατρα или σιοχος, а римляне solis rota и orbis. Прометей, славный похищением небесного огня, запалил свой факел от колеса солнцевой колесницы. Слова χυχλος и orbis прилагались и к полной луне; на языке скальдов месяц — hverfandi hvel — вертящееся колесо, и до сих пор в Оберпфальце о полнолунии говорят: “der mond ist voll, wie ein pflugrad».

Кроме описанных нами праздничных обрядов, можно указать и на другие следы суеверного уважения к колесу, как эмблеме солнца. В Ишимском уезде уцелела поговорка: “жили в лесу, молились колесу». Во время скотского падежа немецкие крестьяне, чтобы отвратить беду, зажигают костёр и перегоняют через него свои стада; этот целебный огонь (notfeuer) добывается вращением и трением оси, вставленной в ступицу колеса. В Тамбовской губ. протаскивают маленьких щенков сквозь жерло колеса для того, чтобы они не могли впоследствии сбеситься; а в Смоленской губ. ни за что не станут жечь в печи старых изломанных колес, чтобы овцы не страдали кружением, вертячкою (известная болезнь у овец). Заболевших “куриною слепотою” заставляют смотреть в ступницу старого колеса и надеются, что чрез это восстановится утраченная сила зрения: всё просветляющий глаз-солнце, подобный колесу избавит больного от слепоты — так же, как избавляет он мир от ночной тьмы. Санскрит: aksha, родственное нашему око и лат. oculus, означает: глаз, ось и колесо, а в двойственном числе: akshi — солнце и месяц. Как колесо помогает от куриной слепоты, так золотое кольцо охраняет зрение от вредного действия оспы и кори.

Оба слова: “колесо” и “кольцо” лингвистически тождественны, и в означенном поверье золотое кольцо есть символ солнца. Финны принимают солнце за металлическое кольцо, в средине которого заключена огненная материя. Вот слова финской песни, обращенные к солнцеву сыну: “вознеси огонь на небо в средину золотого кольца, пусть оно светит днем и покоится ночью, восходит поутру и закатывается вечером!» На этой метафоре, уподобившей дневное светило золотому кольцу, основаны предания о волшебном кольце(wunschring), которое обладает чудным свойством исполнять все желания своего счастливого владельца; так как, сверх того, солнце представлялось драгоценным камнем, то, в замену кольца, народные сказки говорят иногда о волшебном перстне.

Блестящие небесные светила: солнце, луна и звезды казались поэтической фантазии древнего человека дорогими самоцветными каменьями, украшающими свод небесного чертога. Жилища богов, по мнению язычников, сияли златом, серебром и алмазами. У индийцев солнце — светлый, горящий камень дня: dinamani (= диамант) или aharmani; то же воззрение разделялось и народами классического мира: греками и римлянами, как доказывают свидетельства памятников, собранные Шварцем. Плиний говорит: “solis gemma Candida est et ad speciem sideris in orbem fulgentes sparsit radios”. Скандинавские поэты называли солнце — gimsteinn — gemma coeli. О звездах и месяце встречаются подобные же выражения, как о небесных камнях.

Русская народная загадка изображает месяц и солнце двумя яхонтами. В сказочном эпосе, столь богатом древнейшими мифическими представлениями, находим любопытный рассказ о герое, который отправляется в подводное царство (= дождевые облака) и добывает оттуда драгоценный камень, превращающий своим сиянием тёмную, непроглядную ночь в ясный день. Камень этот соответствует блестящему карбункулу (karfunkel) немецких саг, о котором рассказывают, что в мрачных пещерах (= облачных горах) карликов он озаряет всё ярким дневным светом. Вместе с олицетворением божественных сил природы в человеческих образах, блестящие светила стали рассматриваться, как драгоценные наряды: солнце явилось чудесным перстнем на руке бога, ночное небо — великолепною мантией, усыпанной бриллиантами-звездами и застегнутой на груди запонкою-месяцем; богиня Весна, срывая туманные покровы, облекающие мир в зимнюю половину года, убирается в одежды, украшенные золотом, серебром и самоцветными камнями. Так понятия совершенно различные, будучи сближены между собою ради сходства только некоторых признаков, взаимно переплетаются и ведут к сложным и запутанным представлениям в области народных верований.

Древние поэты любили изображать солнце блестящим, небесным щитом; у Овидия оно называется clypeus Phoedi, в Эдде — der schone himmelsschild; то же название дается ему и в санскрите 30. Глаз Одина (= солнце) уподоблялся то движущемуся колесу, то круглому воинскому щиту; сравнивали со щитом и одинокий глаз циклопа. По скифскому преданию, от Солнца (Targitavus — блестящий диск) родилось три сына, и между ними один назывался князь Щит (Hieipoksais = Арпоксай).

В старинной русской сказке о богатыре Еруслане выведен на сцену вольный царь Огненный Щит, выезжающий на восьминогом коне, подобно скандинавскому Одину, у которого был превосходный конь Слейпнир о восьми ногах.

Вот это замечательное предание о Еруслане: во время отсутствия Еруслана пришёл в его родную землю враг, разорил города, взял в плен отца Ерусланова и двенадцать других богатырей, выколол им глаза и посадил в темницу. Когда Еруслан узнал о таком несчастии, он поехал за тихие воды, за тёплые моря — к вольному царю Огненному Щиту и Пламенному Копию. Царь этот, по свидетельству сказки, ни в огне не горит, ни в воде не тонет; он испускает из себя пламя и пожигает своих врагов. На картине, оттиснутой в лубочном издании сказки, вольный царь изображен на коне; голова его увенчана короною, в руках — круглый щит, подобно солнцу испускающий во все стороны огненные лучи, и копьё, на острие которого горит пламя. На пути Еруслан достал себе славный,богатырский меч, тем мечом рассек вольного царя надвое, вспорол у него могучую грудь и вынул желчь; совершив подвиг, он возвращается назад, добытою желчью мажет слепые глаза своему отцу и его двенадцати богатырям — и они тотчас же прозревают.

Все эти сказочные подробности не оставляют ни малейшего сомнения, что под именем вольного царя выведено здесь древнее божество грозового, облачного неба, тождественное с греческим Зевсом и немецким Одином; живёт он за тёплыми морями = дождевыми тучами, молния — его пламенное копье, а солнце — его огненный щит. Во время грозы, которая обыкновенно уподоблялась битве, солнце, охваченное облаками, казалось бранным снарядом в руках небесного бога.

Тем же щитом вооружаются и другие мифические представители грозовых туч; так в одной русской сказке Баба-Яга, преследуя своих врагов, палит огненным щитом на все на четыре стороны. Рядом с указанными представлениями сказка об Еруслане воспользовалась и другими поэтическими образами, созданными фантазией под непосредственным влиянием метафорического языка, и сплотила их в одно целое. Сияние солнца и блеск золота производят то же впечатление жёлтого цвета, как и желчь, и это послужило основанием их лингвистической и мифической связи: жёлтый, желчь = в Остромировом еванг. злъчь, зълъчь, чешек, zluty и злато; слово же золото (зенд. zara), как указано выше, родственно с речениями: зоря, зреть и зрак. Отсюда “желчь” стала метафорой для солнечного света. Когда дневное светило закрывалось тучами и погружало весь мир в слепоту ( = во мрак) — воображению древнего человека оно представлялось желчью, скрытою в недрах могучего царя, владыки облачного неба. Чтобы добыть этой желчи и возвратить миру свет зрения,нужен был несокрушимый меч Перуна, т. е. молния, разбивающая тучи и выводящая из-за них солнце.

Такой подвиг сказка приписывает святорусскому богатырю Еруслану, наделяя его сверхъестественною силою бога-громовника. С необыкновенною смелостью и художественным тактом сумела она соединить в одной поэтической картине три различные уподобления солнца — всевидящему глазу, небесному щиту и желчи, и в этом сочетании разнородных представлений особенно ярко заявила ту прихотливую игру творческой фантазии, которой мы обязаны созданием многих мифов. Из одного источника с разобранною нами баснею возникло и народное поверье, признающее желчь за лучшее лекарство в глазных болезнях.

Круглый диск солнца уподобляли еще человеческому лицу. Стих о голубиной книге говорит, что “солнце красное создалось от лица божьего”; согласно с этим и сам белый свет, первоначально свет солнечных лучей, а потом уже — мир, озаряемый небесным светом = вселенная, зачался от лица божьего, т. е. от солнца, и от луны, как сказано в одном варианте того же стиха. Это представление солнца ликом божества, созерцающего с небесной высоты землю, известно было и классическим народам, и немецким племенам.

Полная луна возбуждала в уме подобную же мысль, что подтверждается немецким выражением vollmondsgesicht (или antlitz) и литовским преданием о Перкуне, разрубившем лик месяца пополам.

Календарное обозначение солнца и луны человеческими лицами коренится в преданиях глубочайшей древности. Яркие лучи, испускаемые солнцем, породили представление о светлом нимбе, которым окружен его прекрасный лик, или о блестящей короне, которая венчает голову небесного бога. Так как в солнце с одной стороны видели драгоценный камень, украшающий небо, а с другой — верховного властелина мировой жизни, царя вселенной, то ничего не было проще и естественнее, как дать ему золотой царский венец,убранный дорогими, самоцветными камнями. Обращаясь к солнцу, греки называли его:“δ ηλιος εβασιλευε!”; рано поутру оно надевало на голову светозарный венец, и как герой выезжало на небо в колеснице.

Когда Фаэтон испросил позволение выехать на солнцевой колеснице, Гелиос прежде, чем возложил на него свой венец, намазал голову юноши чудесным соком, чтобы он мог снести жгучее пламя блестящего убора. У Овидия встречается выражение nitidum caput solis; солнечное сияние римляне обозначали словом jubar, которое равно прилагалось и к металлам и к драгоценным каменьям (jubar solis, lunae, argenti, gemmanun). Литовский мифо небесной богине Каралуни называет солнце—её венцом. В одной из сербских песен выражения: “од злата коруна” и “cjajno сунце” употреблены как синонимы; другая песня обращается к царю с этими словами:

Светли царе-огриjано сунце!
Светли царе-круно позлащена!

что напоминает нашего князя Владимира Красное Солнышко. Так как святой собственно означает: светлый, блестящий, то у Кирилла Туровского и других старинных проповедников говорится, что в день Страшного суда телеса праведников просветятся. Народный стих о Страшном суде высказывает ту же мысль: “у праведных лице просветится солнцем праведным, а у грешников лице будет помрачено, как тьма ночная». В скопческом пророчестве о кончине мира читаем: “по правой руке идут души праведные — в лицах все светлеют, по левой идут души грешные — в лицах все темнеют». Патерик Печерский о св. Антонии говорит: “радуйся, солнце! аки от востока — от святыя горы”, св. Феодосия называет вторым светилом (луною) русского неба, а учеников его — звездами, просветившими ночь неверия.

Небесные светила: солнце, луна и звезды явились символами нравственной чистоты и духовного света; опираясь на это, средневековое христианское искусство стало изображать святых и ангелов с сиянием или золотым венчиком вокруг головы. Такое сияние в северной Германии называлось rodha (ruota).

Смотря по различным уподоблениям солнца, менялись и поэтические представления, соединяемые с его лучами: в солнце-колесе лучи казались блестящими спицами (лат. radius — луч и спица у колеса), а в применении к солнцу божьему лику — не только светлым нимбом, но и золотыми волосами (jubar и jubatus — имеющий гриву). Почти у всех индоевропейских народов солнцу даётся эпитет златокудрого. Тёмное воспоминание о кудрях солнца сохранила сербская песня:

Aj ћевоjко, душо Mоja!
Што си тако однолика
И у пасу танковита?
Кан’да с’сунцу косе плела,
А месецу дворе мела.

В сказаниях народного эпоса часто встречаются герои и героини с золотыми и серебряными волосами. Русская сказочная царевна Золотая коса, Непокрытая краса, подымающаяся из волн океана, есть златокудрый Гелиос. Эпическое выражение: “золотая коса, непокрытая краса” весьма знаменательно. Выше объяснено, что слово краса первоначально означало: свет — “красное солнце”, и уже впоследствии получило то эстетическое значение, какое мы теперь с ним соединяем, так как для младенческого народа не было в природе ничего прекраснее дневного светила, дающего всему жизнь и краски. Потому-то сказочная царевна-Солнце в преданиях всегда является ненаглядной и неописанной красавицей. “Непокрытая краса”, т. е. не затемненная туманами и тучами,которые принимались за покровы, и потому именно блистающая своею золотою косою. Соответственно колебаниям в древнейших представлениях солнца то юношею, то девою,— и в народных сказках оно является не только царевною-золотые кудри, но и златовласым добрым молодцем.

Общераспространенный миф, что Солнце, рожденное поутру прекрасным ребёнком,ввечеру погружается в океан дряхлым старцем, выразился в русском народном эпосе созданием Дедушки-золотой головушки, серебряной бородушки; у чехов он известен под именем златовласого Деда-Всеведа. О косе королевны Златовласки сказка выражается так когда она сняла покров, то zlate vlasy plynuly ji hustymi prameny s hiavy az na zem, a bylo od nich tak jasno, jako kdyя rano slunecko vyjde». До чего ни дотронется она рукою — тотчас всё превращает в золото, т. е. всё золотит яркими солнечными лучами. Немцы в хвосте кометы видели блестящие волоса.

В древнейшую эпоху создания языка лучи солнечные, в которых фантазия видела роскошные волоса, должны были уподобляться и золотым нитям; ибо оба понятия: и волоса, и нити язык обозначал тождественными названиями. Сравни: кудель (кужель, куделя) — моток льна, приготовленный для пряжи, и кудеря — кудря, кудло — длинная шерсть, кудлатый — человек с всклокоченными волосами, кужлявый — курчавый, волосёнь — шерстяная пряжа, овечья шерсть; в Томск, губ. пучок льну — почёсок от чесать; очески — волоса, остающиеся на гребне; пряди волос — выражение доселе общеупотребительное.

Созвездие Плеяд в простонародье называют Волосожары, т. е. горящие = светлые волоса; у лужичан Косы — имя, придаваемое то Большой Медведице, то созвездию, известному под названием “Волос Вероники” .

Смелой фантазии первобытных народов солнце, восходящее поутру из волн воздушного океана и погружающееся туда вечером, представлялось рассыпающим свои светлые кудри или прядущим из себя золотые нити, — такое представление отозвалось и в языке: пряжа и пряжити — поджаривать на сковороде — пряженый, пряженец. Древле названное вертящимся колесом, солнце в этой новой обстановке принято за колесо прялки (spinn-rad), а лучи его— за нити, наматываемые на веретено.

Народная загадка прямо уподобляет солнечный луч веретену: “из окна в окно готово веретено». У финнов — та же метафора: “явись ты, о божье солнце! освети, веретено Творца, бедных пастушков!» В славянских сказках сохранились воспоминания о чудесной самопрялке, прядущей чистое золото, о золотых и серебряных нитях, спускающихся с неба. Из этих-то солнечных нитей и приготовлялась та чудная розовая ткань, застилающая небо, которую называем мы зорею.

Одна из сербских сказок говорит о деве, светлой как самое солнце, которая, сидя над озером, вдевала в иглу солнечные лучи и вышивала ими по основе, сделанной из юнацких волос; а в другой упоминается про бердо с нитями из солнечных лучей и про уток — звезды да месяц (“су жице жраке сунчане а потка звиjезде и мjесец”.

На пути на свою родину Вейнемейнен, как рассказывает Калевала, услыхал вверху над своей головою стук колеса самопрялки; взглянул, а на облаках, озаренных солнцем, сияла великолепная радуга; на той радуге, словно на скамейке, сидела красавица; одежда её блистала яркими звездами, а руки работали над пряжею: быстро кружилось золотое веретено и, то подымаясь, то опускаясь, — обматывалось тонкой серебряной ниткою. Это была дочь вещей Лоухи — та самая, что обещалась вставать вместе с Солнцем, но всякое утро его Предупреждала: Солнце ещё только выглядывает глазком из-за лесу, а она уже встала и оделась в свои дорогие уборы. В таком поэтическом образе рисовало воображение финнов утреннюю зорю, каждый день являющуюся перед самым восходом солнца. 

Buy for 20 tokens
На просторах инстаграма столкнулась с прекрасным. И спешу поделиться весенней легкостью и теплом. https://instagram.com/jesuso_ortiz?igshid=1hyvchvijbxff

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded