Categories:

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу.Том 1.Ч.6-1-3.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.  Том 1. VI. Гроза, ветры и радуга.

1. Гроза и боги громовики.

В немецких сагах добывание металлов и ковка оружия присвояется хитрым карликам; молот Тора был произведением их искусства; относительно ж великанов существуют у немцев весьма немногие предания подобного рода: так один великан заставлял своего сына учиться у карликов ковальному ремеслу, а другой сам приходил к асам, называясь кузнецом.

Финский эпос знакомит нас с славным кузнецом Ильмариненом (от ilma — воздух), богом ветров и молний: тяжелым молотом он выковал небесный свод, причем вихри раздували ему огонь; из серебра и золота сделал луну и солнце и подобно Гефесту изготовлял разные драгоценности из металлов. Брат его Вейнемейнен выковал себе коня (= молнию), легкого, как соломинку, на котором можно ездить и по водам и по суше. Близкое сродство этого бога с громовержцем Укко, создателем железа и носителем медных стрел, доказано Я. Гриммом; в песнях они нередко принимаются один за другого.

Те же поэтические сказания встречаем и у народов индоевропейских: греки называли светлый, озаренный солнечными лучами свод неба медным (πολυχαλχος), следовательно, считали его выкованным из блестящего металла; литовцы верили, что луна и солнце слиты из серебра и золота. Скрытые, затемненные тучами, небесные светила являются после грозы как бы заново сделанные богом-громовником: при содействии бурных ветров, раздувающих пламя грозы, небесный ковач куёт щит-солнце, серп-месяц, золотые светильники дня и ночи, меч-молнию и лук-радугу.

Греко-этруско-римское представление звёзд блестящими головками гвоздей, вбитых в кристальный свод неба, доселе существует в Швабии; оно подтверждается и нашими русскими сказками, которые в числе диковинок, помогающих странствующей героине обрести своего супруга (=миф о Фрее, ищущей при начале весны бога-громовника), упоминают золотой молоток и бриллиантовые гвозди. Весною Гефест разводит кузнечные горны и своим молотом прибивает на небе ясные светила.

Согласно с уподоблением ночи — мраку грозовых туч, в блистающих звездах фантазия признавала то очи кузнецов-карликов, то искры, летящие из горнов громовника, то, наконец, гвозди, которыми он скрепляет небесный свод. По глубоко укорененному убеждению древних народов, боги научили человека ковать металлы, приготовлять оружие и другие металлические поделки и пользоваться ими в домашнем и общественном быту. Указанные предания не чужды и славянам, хотя и сохранились у них не в такой свежести (см. ниже о святых ковачах Борисе и Глебе, Кузьме и Демьяне).

Народный эпос, изображая грозу — кузнечной работою, заставляет сказочных героев сажать чертей в суму-облако и, кладя её на наковальню — бить железным молотом; ничего так не боятся черти, как этой сумы и этого молота: завидя их, они с ужасом убегают в преисподнюю и наглухо запирают адские ворота. Моравская легенда старинный подвиг Перуна возлагает на ангела, который является в кузницу и бьёт дьявола кузнечным молотом.

Ломаная линия сверкающей молнии уподоблялась извивающейся змее или веревке: оба представления родственны (уж, ужище, гуж).В египетском культе змея символически обозначалась веревкою; в американской саге рассказывается о создании змей из веревок. Отсюда возникли мифические сказания о молнии — во-первых, как о золотом ремне, на котором качается облако (в финском эпосе), и во-вторых, как о биче, сильными ударами которого бог-громовник казнит демонов туч; хлопанье этого бича производит оглушающие раскаты грома. В гимнах Ригведы Индра, нагоняя Вритру, бичует его огненною плетью о тысяче остроконечных и узловатых хвостах. Немецкие саги о дикой охоте представляют Одина несущимся в буре на пламенной колеснице и огнедышащих конях; кони управляются бичом, от ударов которого сыплются искры; этим бичом, напоминающим μάστιξ гомерического Зевса, бог ослепляет очи любопытным. Прусская сага видит в грозе божество, преследующее чёрта синим бичом (mit der blauen peitsche verfolgt den teufel).

Синий одного корня с словом сиять — есть древнейший эпитет молнии, блеск которой отождествлялся с синими огоньками, перебегающими по красным угольям догорающего очага. В Слове о полку Игореве встречаем выражение: “трепещут синий млнии”; сербы говорят: “пуче као сини гром”. Синее пламя почиталось в древности по преимуществу священным, и Яков Гримм приводит указания, что некогда им клялись.

В церковно-служебных книгах слово синец употребляется в значении беса. На одном из старинных амулетов, которые носились на Руси для предохранения от нечистой силы, изображен святой, прогоняющий бичом дьявола (см. гл. XX). Немецкая сказка даёт дракону-чёрту бич, удары которого рассыпают золото, т. е. рождают искры золотистой молний; хлопая чудесной плетью, сатана потрясает пекельное царство, вызывает нечистых духов на трудные работы и творит бесчисленные рати. Воспоминание о Перуновой плети удержалось у нас в обрядовом причитании на Васильев день 1 января. Встречая новый год, дети поселян ходят по домам посыпать хлебными семенами и при этом причитывают:

Ходит Илья (= громовник, см. гл. IX)
На Василья,
Носит пугу
Житяную;
Де замахне —
Жито росте.
Роди, Боже!
Жито, пшеницю,
Всяку пашницю,
У поле ядро,
А в доме добро.

Или: Да була маты весела,
Да родыла сына Васыля
И носила его пид небеса,
Дала ему пужку-житянку:
Куды пужка махне —
Туды жито росте,
Куды покивае—
Туды полегае.

Потрясая бичом, бог-громовник вступает в брачный союз с землею, рассыпает по ней семя дождя и даёт урожаи. Этим древним представлением объясняется, почему в свадебных обрядах плеть получила такое важное значение: дружка, обязанный охранять молодую чету от нечистой силы, враждебной плодородию, сопровождает свои заклятия хлопаньем бича; тот же смысл имеет и стрельба из ружей и пистолетов во время свадебного поезда.Осетины делают залпы из ружей, чтобы прогнать злого духа от родильницы.

В таких поэтических образах рисовались фантазии сверкающие молнии; теперь мы должны указать на те метафоры, какими обозначались гром и вихри, обыкновенно сопровождающие их явление. Усматривая в грозе присутствие гневного божества, древний человек в громе слышал его звучащий голос, его вещие глаголы, а в бурях и ветрах признавал его мощное дыхание; там, где мы наблюдаем естественные законы природы, он видел свободное дело живого существа. В псалмах Давида, полных поэтического одушевления, читаем: “и возгреме с небесе Господь, и Вышний даде глас свой… и явишася источницы воднии и открышася основания вселенные от запрещения твоего, Господи, от дохновения духа гнева твоего” (XVII, 14, 16); глас грома твоего в колеси (в колеснице), осветиша молния твоя вселенную” (LXXVI, 19). Космогонические предания арийских народов свидетельствуют за древнейшее отождествление грома с словом и ветра с дыханием.

Оттого у нас в земле ветры пошли —
От святого духа Саваофова,
От здыхания от господнего;
Оттого у нас в земле громы пошли —
От глагол пошли от господниих, —

сказано в стихе о голубиной книге. Слова дуть и дышать одного корня; дух употребляется в значении ветра:

Отчего у нас духи божие?
Духи божие от устов его,
Самого царя, Христа небесного.

Ветер — дух божий”, утверждает галицкая поговорка, согласно с древнеиндийским представлением ветров дыханием Варуны (=облачного неба).

Сливая в одно представление метафору грома, как торжественно звучащего слова господня, с метафорой молнии, издревле уподобляемой огненному языку (см. гл. XIV), старинная апокрифическая статья (“Свиток божественных книг”) говорит: Бог сидит на востоце в вель(ей) лепоте превыспренней славы своей, и седьм небес словом своим сотворил Господь… гром — глас господень, в колеснице огненной утвержден, а молния — слово господне, из уст божиих исходит».

Так как молния в то же время представлялась пламенным мечом, то отсюда объясняется известное ft церковной живописи символическое изображение Христа: “глас его яко глас вод мног, и из уст его меч обоюдуостр изострен исходяй” (Апок., I, 15—16). В гимнах Вед Слово (язык) возведено на степень божества. Богиня Слова и Речи — Вак, Вач — Vak, Vac (vāc-, vāk) – «Речь», «Слово»; к нему обращались с молитвами и ему приписывали мощное содействие богу громов (Рудре): в битвах с демонами оно натягивало его воинственный лук. Эстонцы выражаются о громе: vanna issa htiab, miirristab — дед кличет, ворчит; на ту же мысль указывают и эпитеты, даваемые богу Укко в песнях Калевалы: puhki pilvien puhuja, haiki ilman haastelia — говорящий из облаков, вещающий чрез воздух.

Итак, гром есть слово божие, которым Перун пробуждает природу от зимней смерти = творит новый весенний мир, а ветр — дух, исходящий из его открытых уст. Старинные грамотники, сравнивая человека с космосом, находили между ними полное соответствие, читаем в одном рукописном сборнике: “в горней части его, яко на небеси светила солнце и луна, гром, ветр, сице и в человеке во главе очи, и глас, и дыхание, и мгновение ока — яко молния». Из этих мифических основ образовались предания, занесенные в старые рукописи, что дыхание (=душа) человека создано от ветра, а теплота или плоть ( = пламя страсти) от огня ( = плодотворящей молнии). Уподобление грома слову человеческому повело к тому любопытному осложнению мифов, по которому все баснословные звери и птицы, в каких только олицетворялись громовые тучи, получили характер вещих, т. е. одаренных способностью говорить и мыслить.

Раскаты грома возбуждали в уме человека множество других самых разнообразных сравнений. Все, что только издавало сильный, оглушающий звук, служило в данном случае богатым источником для метафоры и мифических представлений. Мы уже заметили, что стук оружия в битве, звонкий удар молота по наковальне и хлопанье бича принимались за метафорические обозначения грома; в следующих главах, при разборе зооморфных олицетворений грозовых туч, увидим, что гром уподоблялся грохоту быстроедущей колесницы, топоту и ржанию коней, мычанью коров, а теперь укажем на некоторые другие не менее важные в области народной поэзии и древних верований сближения.

Одинаковое впечатление, производимое на слух раскатами грома, стуком кузнечных молотов, мельничной толчеи и молотильных цепов, и мысль о наносимых ударах, соединяемая со всеми этими различными представлениями, сблизили их между собою и породили целый ряд баснословных сказаний.

От корня санскрита: mal — раздроблять, толочь, рушить образовались слова: молот, млат, пол. miot, лат. malleus, сканд. mjllnir= молния, области, молонья, молоть, молотить, др.-слав. млети— мелю, млатити, молотило— цеп, мельница =млин; сравни санскрит: malana— молонье, толченье, перс, malfdan, греч. μυλλω, μύλη, μυλών, лат. molo, mola, molma, гот. malan (malyjan), англос. mylen (miln, myll), melen, сканд. mala, mylna, mel (miol), др.-вер.-нем. malan, muli, melo, литов. maiti (malu), malunas, miltai (plur) — слова, означающие: молоть, жернов, мельница и мука.

Грозовые тучи уподоблялись не только работающей кузнице, но и молотильному току, и ступе, в которой толкут хлебные зерна для превращения их в муку. Немецкая сказка “Der dreschflegel vom himmel” рассказывает об ангелах, которые на небе молотят овес цепами; русские поселяне видят небесный молотильный цеп в созвездии Плеяд или Ориона, как свидетельствует придаваемое им областное название Кичига, означающее: цеп и валёк. И у немцев и у славян существует легенда о чудесной молотьбе огнём: странствующие по земле Спаситель и апостолы заходят ночевать к одному крестьянину и на другое утро помогают ему в работе; они укладывают ток не обмолоченными снопами и зажигают их; солома сгорает, а зерно остаётся нетронутым и блестит в золотых кучах. Основной смысл предания тот: пламя грозы, возжженное божеством, пожирает снопы-тучи, и на просветленном небе начинают блистать ясные лучи солнца, о мифической связи которых с золотистыми колосьями зрелых нив сказано было выше.

В Архангельской губ. совершается следующий обряд гадания о будущем урожае: на новый год собираются крестьяне на гумно, принося с собою нож и парус; все садятся посредине гумна, ограждают себя круговою линией, начертанною ножом, и накрываются парусом; нож тут же втыкается в землю. Если послышится им шум бросаемых снопов и стук молотящих цепов, то наступающий год будет изобильный, и, наоборот, тишина предвещает неурожай. Молотят в это время нечистые духи, и если бы кто из гадающих недосидел в круговой черте до окончания демонской работы — такого смельчака они непременно заколют ножом. Парус есть эмблема облачного покрова (см. ниже), нож— молния. Замкнутые очарованным кругом и покрытые парусом, гадальщики недоступны и незримы нечистой силе и безопасно присутствуют при её работе; но тот, кто обнаружит себя, подвергается разящему удару молнии.

В глубочайшей древности зёрна не мололи, а толкли, для чего служили простой выдолбленный камень — толчея (ступа) и толкач или пест (санскрит: peshana — ручная мельница от pish — тереть, дробить, pishta — мука, лат. piso — иготь — русское название полусферической ступки из кости, рога или фаянса (фарфора), в то время как глубокая цилиндрическая ступка из дерева или металла называется ступой, pinso — толочь в ступе и месить квашню, pistor— мельник, хлебник, pistrina— толчея, мельница, pistulum— толкач =литов. pesta); ступу заменил потом ручной жернов (гот. quairnus, англос. cweom, cwern,сканд. quorn, quern, др.-вер.-нем. quirn, литов. gima, во множ. числе girnоs — мельница; корень gr, gar — тереть, толочь, и в свою очередь должен был уступить ветряной и водяной мельнице.

Жернова и мельница обозначаются в народных загадках теми же самыми метафорами, какими живописуются и грозовые тучи; стук мельничных колес и жерновов уподобляется лаю собак, реву медведя, топоту и ржанью коней, мычанью быка: “залаяла собачка на Мурманском, заревел медведь на Романовском, затопали кони на Кириловом поле”(Сахаров., I, 101); “бык (или корова) ревёт, кверху хвост дерёт”; бык бурчит, старик стучит; “бык побежит — пена повалит”; “в темной избе медведь ревёт”; “стоит на берегу кобыла, глядит на реку, ржёт и жеребенка к себе зовёт”. Крылья ветряной мельницы заставили уподобить её птице, в образе которой олицетворялись и быстролетные облака: “птица-Юстрица на девяти ногах стоит, на ветер глядит, крыльями машет, а улететь не может” (Этн. Сб., VI, 41, 44, 55—56). Сходные метафоры употребляются и для обозначения молотьбы: “на Гурьевском поле затопали кони”; “летят гуськи — дубовы носки” или: “летели птицы, несли в зубах по спице” — цепы.

Сближая различные шумы, народ выражается о “громе”: “стукотыть, гуркотыть, як сто коней бижить”, а об мельнице: “стукотыть, гуркотыть (или: громотыть), сто коней бижить; треба встати, погадати, що им]ис-ты дати». Представление грозовой тучи — мельничным снарядом ярко засвидетельствовано шведским названием облака — moln, на островах шведских muli, mulle, molne, датс. mulm= буквально: “мелющее”. Очевидно, что под влиянием этого поэтического воззрения дождь, град и снег, рассыпаемые тучами, должны были казаться теми небесными дарами, какие мелет облачный жёрнов. И действительно, в снеге, который уже своей белизною и рыхлостью напоминает смолотый хлеб, видели падающую с неба муку, и на скандинавском наречии снег назывался mjoll — мука. До сих пор, говоря о падающем снеге, в некоторых странах Германии выражаются: “da schlagen sich backer und muller». Выражение: “den winden brot geben”, относимое к бурной метели, означает: кормить жадные, голодные Ветры и чрез то умерять их злобу. Чтобы ослабить разрушительное действие приближающегося вихря, существует у немцев обычай вытряхивать на ветер мешок с мукою (мешок = старинная метафора облака). Млечный Путь, в котором древние племена угадывали следы пролитого молока (= дождя), в некоторых областях Германии называется Mehlweg, Miihieiweg.  

У нас в областных российских говорах: бус— мелкий дождь и мучная пыль, бусить — идти дождю со снегом, моросить и пылить мукою; мелкий град называется крупою, а мельница для обработки гречихи, проса и ячменя — крупорушкою. У белорусов сохранилось знаменательное поверье, что горные духи (гора=туча), подчиненные Перуну и вызывающие своим полётом ветры и бурю, возят на себе громовой жернов, на котором восседает сам Перун с огненным луком в руках.

Баба-яга и ведьмы летают на свои сборища по воздуху в железной ступе, погоняя пестом (толкачом, клюкою) и заметая след помелом. Белорусы говорят, что Яга погоняет огненною метлою воздушные силы, которые приводят в движение её ступу; когда она едет — земля стонет, ветры свищут, звери воют, нечистые духи ревут; самой ступе они дают название огненной. Баба-яга и ведьмы, как облачные жены (см. гл. XXVI), свободно распоряжаются естественными силами природы; их быстрые полёты, обладание волшебными конями и заметание следа помелом указывают на вихри и метели; ступа и пест тождественны с тем мифическим жерновом, на котором разъезжал бог-громовник, и с его палицей. Ступа— это грозовое облако, а пест или толкач, ударом которого Баба-Яга точно так же побивает недругов, как Перун своею дубинкою, — известная нам метафора молнии.

Тот же миф развит и в германском предании о чудесной мельнице короля Фроди. Фроди был безмерно богат, так как он, облачась однажды в кожу быка, убил дракона, который сторожил в пещерах блестящее золото: подробность, указывающая в его личности бога-громовника, поражающего тучу. Он владел исполинскою мельницею (riesenmuhle), которая имела чудное свойство молоть всё, что только душе желалось; к ней были приставлены две вещие великанки (Fenja и Menja), осужденные на беспрерывную работу. Мельница называлась Grotti; это был ручной жернов, состоявший из двух мельничных камней, которые вращались на вставленной в средину их оси и мололи своему хозяину золото, счастие и покой. Морской царь (Mysingr) унёс ночью эту мельницу на свой корабль и заставил её молоть соль; но она работала так усердно, что корабль разломился от тяжести и чудесный жёрнов погрузился на дно моря: с той поры море сделалось соленым. Норвежская сказка (II, 20) рассказывает о подобной же мельнице, потонувшей в морских водах; доныне стоит она на дне моря и продолжает молоть соль. Громовый жернов, дробя дождевые облака, гибнет наконец в их шумных потоках или тонет в дождевом море; забывая настоящий смысл предания, фантазия воспользовалась им для объяснения солёного вкуса морской воды.

Немецкие сказки и песни сохраняют воспоминание о мельнице, которая мелет серебро, золото и любовь; наши сказки так же знают чудесные жерновки, которые добываются с неба и мелют своему хозяину муку или кормят его готовыми яствами: что ни поверни ручкою, то и блин с пирогом! В Моравии рассказывают о чёрном мельнике, который молол светлые дукаты. Проливая дожди, бог-громовник даёт земле силу плодородия и выводит из-за туч золотые лучи солнца; поэтому с его жерновом фантазия соединяет сверхъестественные свойства молоть благородные металлы и наделять человека насущною пищею. Вместе с ясными днями лета и общим изобилием водворяется на земле счастье, мир и любовь: эти благодатные дары рассыпаются на смертных тем же славным жерновом.

Уже Я. Гримм сближал мельницу Grotti с финским Сампо, и делал это не напрасно. Бог-кузнец сковал мельницу из лебяжьего пера, травы, называемой по-фински villan kyiki (по мнению Гримма, это ackerwolle — крестовник), ячменного зерна и куска веретена; другие песни прибавляют ещё кость ягнёнка и молоко яловой коровы. Пух и перья лебеди — метафора снега, молоко — дождя, ячмень— символ опьяняющего напитка, издревле приготовляемого из этого зерна («живая вода); трава, вероятно, = donnemithc (разрыв-трава), а участие веретена объясняется из представления облаков прядением нитей и тканями.

Сампо было сковано Ильмариненом; работая над ним, кузнец Ильмаринен созвал со всех четырёх сторон ветры и заставил раздувать огонь в горниле. В тот же самый день, когда оно было сделано, Сампо намололо три короба хлеба: один короб на расход, другой на запас, третий на продажу. Лоухи, владычица мрачной Похъиолы, прячет это дивное изобретение в недра каменной горы, под замок с девятью задвижками, и укрепляет его корни на девятисаженной глубине: один в земле, другой в воде, третий в “горе родины”.

Сампо — для всех желанное сокровище; оно приносит с собой вёдро, урожай и счастие. Вейнемейнен, узнав, что в Похъиоле живётся привольно, что там пашут, сеют и собирают изобильные урожаи и что источником такого довольства— Сампо, уговаривает брата Ильмаринена во что бы ни стало овладеть сокровищем. Они успешно отворяют крепкие запоры, отрывают корни и уносят Сампо на свою ладью и затем пускаются в обратный путь. Но Вейнемейнен слишком рано затягивает победную песню; Лоухи узнает о похищении, бросается в погоню и умоляет Укко поднять бурю — и тот исполняет её желание. Сама чародейка превращается в громадного орла, одним крылом облака зацепляет, другим бороздит воды и в борьбе с похитителями роняет Сампо в море, где оно разбивается вдребезги. Одна часть обломков потонула в глубине и наполнила море драгоценностями, а другая выброшена бурею на берег Калевалы; Вейнемейнен собрал уцелевшие куски и засеял ими землю: от того урожаи и богатство в этой стране, а в Похъиоле нищета и голод. 

promo uctopuockon_pyc november 17, 2016 11:36 35
Buy for 10 tokens
Оригинал взят у koparev в Арктическая теория и Россия «Арктическая» теория Основа арктической теории была заложена книгой североамериканского историка Уоррена «Найденный рай, или Колыбель человечества на Северном полюсе» (1893 г.). Уоррен…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded